Адамово яблоко - Ольга Погодина-Кузьмина

— Ты не голодный? Можно заехать перекусить, — предложил Георгий, рассчитывая, что тот откажется.

— Нет, не голодный, — он мотнул головой и отвернулся.

Подъехали к дому. Игорь достал ключи. В квартире было всё так же неуютно, но на этот раз почти чисто.

— К тебе уборщица приходит?

— Нет, я сам прибрался, — ответил он. — Хочешь водки с соком? Больше ничего нет.

— Лучше чаю, — попросил Георгий.

— Чай кончился, — сказал он. — Есть кофе. Растворимый.

— Ну, хорошо, тогда кофе. Или просто сока. Всё равно.

Георгий Максимович опустился на диван, глядя, как он наливает сок в стаканы. Тонкий джемпер обрисовывал стройные линии его рук и плеч, плавное движение мышц под тканью.

— Когда вы едете в Будапешт? — спросил, сглатывая скопившуюся во рту вязкую слюну.

— Через девять дней, — ответил Игорь, сухо откашливаясь.

— У тебя всё готово? Виза, документы?

Он кивнул.

— Послезавтра я лечу в Женеву. Так что мы уже не увидимся… В ближайшее время.

Игорь молча пожал плечами, отпил сока, снова закурил и закашлялся.

Только при этом освещении Георгий заметил, что у него нездоровый вид — лицо осунулось и потеряло краски, под глазами залегли тени.

— Игорь, я знаю, ты обижаешься. Но давай не будем это больше обсуждать. Пройдет время, и ты поймешь, что я не мог поступить иначе.

— Это я уже слышал, — перебил тот с внезапным раздражением. — Я сам о себе позабочусь, можешь не волноваться. Женись на ком хочешь. Мне всё равно.

— Мне не нравится твой настрой.

Он хмыкнул.

— Да ну? А что мне — плясать от радости?

Чтобы не продолжать бессмысленный спор, Георгий поднялся, снял пиджак, сунул в карман галстук. Прошелся по квартире, заглянул в спальню.

Здесь стихийный трудовой порыв Игоря, по-видимому, иссяк: на полу вокруг смятой постели в живописном беспорядке были разбросаны залитые кофе журналы, пустые банки из-под колы, скрученные носки и какие-то подозрительные мятые салфетки. На прикроватном столике рядом с полной окурков пепельницей Георгий обнаружил завернутые в бумагу белые пилюли.

— Что это? — спросил он.

— Снотворное, — ответил мальчик неохотно.

— Ты плохо спишь?

— Да, я плохо сплю, тебе какое дело? — снова огрызнулся он и опустился на кровать, откинулся на подушки, заложив руки за голову.

Георгий сел рядом, решив сменить тон на примирительный.

— Давай не будем драматизировать. Мы же договорились — это всего несколько месяцев. Потом всё может измениться… Никто не знает, что будет завтра.

Он протянул руку и коснулся лица мальчика, провел пальцами вдоль линии скулы. Тот не отстранился, только закрыл лицо локтем.

— Тебе же самому должно быть интересно. Перемены в жизни… А я постараюсь приехать, как только смогу.

Чувствуя сладкую дрожь от затылка вниз по позвоночнику, Георгий забрался рукой под его свитер, погладил горячий живот, начал расстегивать молнию джинсов. Им словно управляла какая-то чужая сила. Игорь не помогал ему, но и не препятствовал. Он позволил стащить с себя джинсы, раздвинуть бедра.

Всё дальнейшее происходило в молчании, Георгий Максимович только слышал свое учащенное сердцебиение. Игорь так и лежал, закрыв локтем лицо, и это было похоже на игру в изнасилование спящего, но чувство вины и стыда почему-то только сильнее распаляли в Георгии страсть. Оргазм наступил такой мощный и сладостный, что Георгий Максимович не смог удержать короткий животный рык.

Несколько минут они лежали, приходя в себя. Затем Игорь всё так же молча встал и ушел в ванную. Георгий тоже поднялся, начал одеваться.

— Эти твои таблетки отправляются в унитаз, — сказал он мальчику, когда тот вернулся.

— Да ради бога, — ответил тот.

Вынув из бумажника пару купюр, Георгий положил их на тумбочку.

— Это на дорогу и на первое время. Потом снимешь с кредитки.

Ничего не сказав, тот закурил новую сигарету.

— Ну, я поеду, — проговорил Георгий.

В глазах Игоря мелькнуло выражение, которого Георгий не видел у него раньше — так комсомольцы в советских фильмах смотрели на фашистских палачей. И по законам жанра он почувствовал именно то, что должен испытывать мучающий свою жертву гестаповец — возбуждение, бессильную злость и ощущение неправедности своего дела, которому он, тем не менее, призван служить.

Было странно оказаться в этой роли, ещё наслаждаясь телесной легкостью и ясностью, ещё ощущая на себе его запах. Но в этот момент они вместе словно перешагнули за невидимый экран, где уже не было двух горячих любовников, а были мучитель и жертва, и цветок, гибнущий под гусеницей танка, и Вагнер, и сумерки богов.

Стряхнув наваждение, Георгий вышел в прихожую, надел пальто.

— Иди сюда, — позвал он, и Игорь подошел, уже без геройства и презрения во взгляде, а какой-то взъерошенный и измученный, словно попавший в капкан и отупелый от страдания зверек. Георгий обнял его, потрепал по волосам.

— Давай-ка, бодрее. Всё не так плохо, заяц. А будет ещё лучше. Ну, поцелуй меня.

— Пока, — отстраняясь, ответил Игорь, и Георгий не стал настаивать — просто снова приобнял его и вышел на лестницу.

Уже на улице он почувствовал облегчение — было сделано то, что нужно было сделать, на это потребовалось не так много душевных затрат. Игорь капризничал в меру, а яркий оргазм словно ставил полновесную точку в этой истории, продолжение которой если и следовало, то уже совсем иным порядком.

Георгий Максимович сел в машину, включил музыку и тронулся с места.