Исповедь пофигиста - Александр Тавровский

Но это же позор в армии — служить до последнего дня. И еще целых два месяца срока. Но Антон еще не все сказал:

— Лукацкий! До конца службы — ни одного увольнения. И ты тридцать первого пойдешь на вокзал покупать билет. Купишь его или нет, меня это не колышет.

Конечно, больше всех пострадал Пузырь. Ледяная станция! Там живут в землянках, в каторжных норах, там даже гарнизоны не стоят, а так — группки по десять человек. Не жилец теперь Пузырь, нет, не жилец!

И вдруг у Антона событие: приехал дружок по Афгану. Они с ним нажираются и приходят к нам в часть. Он и раньше сюда приваливал, иногда с телками. Офицер же! Полчасти в самоволке, а ему по барабану.

— Кровать мне принесите в кабинет, и меня на пару дней нигде нет.

А тут — друг с Афгана! Ночь, оба пьяные. Построил часть и ходит перед ним, хвастает:

— Коля! Познакомься. Все — мои орлы!

Коля в камуфляже, настоящий душман. Выводит Антон меня из строя:

— Вот, Коля, наш отличник, дембель, но тридцать первого — домой. Потому что засранец!

А потом его повело:

— Ну что я, зверь? Вы же меня, сволочи, сами все время подставляете. Ладно! Бум корифаны! Лукацкий, как тебя там, завтра идешь в увольнение в город. Сам. Я тебе увольнительной не даю. И на какое число купишь билет, тогда и уедешь.

Я обрадовался. Да здравствует Антон! Капитан, капитан, никогда ты не будешь майором! А Антон уже стал майором. Афганец, блин! Убийца! Добрейший человек!

Я надеваю гражданку и в город. Холодно. В кассе билетов нет.

— Девушка, — прошу, — дай билетик на счастье, или я на твоих глазах застрелюсь!

— Вы что, с ума сошли? Вот есть один на пятнадцатое декабря. Но он уже забронирован.

— Считай, что заказчик умер. Сколько с меня за себя и за того парня?

Плачу двадцатку сверху и забираю бронированный билет. Прихожу в часть — все в строю. И, похоже по всему, ждут только меня. Командир злой, а я в гражданке.

— Вы где шлялись, товарищ солдат?

А это что-то невиданное: я в гражданке захожу в военную часть при командире! Такого даже в военной академии не проходят.

— Товарищ майор! Я в город ходил.

— А кто вам разрешил?

— Вы, товарищ майор.

— Что я?

— Вы сказали, чтобы я шел в город, что увольнительную не дадите, чтобы я купил себе билет. На какое число куплю, такого и уеду домой. Я и пошел в гражданке.

Ну, гляжу, контузия играет.

— Кто это вам говорил?

— Вы!

Ну, больной же человек. Он там на мине подорвался, на советской, мозги в пятки ушли — самый раз частью командовать.

— Товарищ майор! Разрешите, я по секундам все доложу?

— Доложь!

— Вчера к вам приехал друг…

— Чей друг?

— Наверное, ваш, с Афгана.

— Ну, положим…

— Вчера ночью вы пришли…

— Кто?

— Вы.

— Куда?

— Сюда.

— Когда я пришел?

— В три ночи, в тяжелом состоянии…

— А дальше что было?

— Дальше вы нас построили и сказали, что я — лучший боец части и могу идти… Товарищ майор! Я уже не ребенок, я уже два года не ребенок, мне домой пора идти. А вы!..

Он — раз! — тишина. Смотрит на строй и приказывает:

— Немков! Я такое говорил?

А строй хором: да!

— Что-то я такого не помню.

— Я бы на вашем месте, товарищ майор, тоже не помнил.

— Ладно! Встань на свое место! Лукацкий, помолчи! Ты купил билет? На пятнадцатое декабря? А что, на позже ничего не было? А как ты его купил?

— За деньги, товарищ майор!

— А где деньги взял?

— Скопил, товарищ майор.

Буду я ему батины переводы по пятьсот рублей показывать. У него оклад четыреста, его тогда совсем парализует. Антон меня, бывало, спрашивал, сколько у нас в Сибири зарабатывают.

— Ну, — объясняю, — я, ученик электрика, получал триста шестьдесят. А батя, настоящий электрик — восемьсот.

Он удивлялся: ни фига!

— А вы приезжайте к нам в Стрежевой. Мы вас там устроим.

— Кем?

— Командиром части.

— А там что ж, есть военные части?

— Для вас, товарищ майор, организуем!

Распустил Антон строй. Подходит ко мне:

— Лукацкий! Через две недели у жены день рождения. Я ей колечко хочу подарить грамм на пятнадцать. Но девятьсот девяносто девятой, чтоб крепче любила. Сделаешь?

Ну, сделал. Приходит через неделю.

— У сына девчонка есть, ей бы сережки грамм на двадцать. Ты все равно скоро уходишь, спишешь там как-нибудь.

— Товарищ майор! А у вас уши не отвиснут?

Сказал и думаю, что ж я ему сказал! Он же меня сейчас вечным сверхсрочником сделает!

— Разрешите — говорю, — идти?

— Мммм… идите.

Гляжу: обиделся крепко, затаился. Но ушел я хорошо. Я вообще всегда хорошо ухожу, а главное, вовремя. Поезд в час ночи, клянчу у обиженного Антона:

— Дайте машину!

— А самолет тебе не подкатить? А уши у тебя не отвиснут? Ладно! Но только никого там не спаивай. Через четыре дня вручу тебе военный билет, он уже пробит. А пока отдыхай.

От-ды-хай! Это я умею лучше всего. Я — на кровать в сапогах. Заветная мечта солдата: днем на кровать — в сапогах! А тут все законно: командир приказал отдыхать. Я должен подчиниться. С удовольствием!

Лежу, подчиняюсь приказу. Заходит Фара — заместитель Антона. Его все не любили. Антона любили, хоть мы для него были все сволочи, каждый по-своему. А Фару ненавидели, и он нас ненавидел. Фара как увидел меня в сапогах на кровати… Ремень растегнут, подшивка растегнута. А у меня подшивка была дембельская — четыре уголка, все по закону, блин! Фара на меня глянул, и у него фуражка на ушах поднялась.

— Не понял?

— Товарищ капитан! А чего тут понимать? У меня в военнике стоит печать, и я видел все это в одном хорошем месте.

И — бац! — ноги на перила кровати. А сам в ужасе: что я ему, стручок гнилой, сказал? Набрался, идиот, храбрости! А он кричит:

— Товарищ солдат!

— Я вам больше не солдат! Все. Смена пришла.

— У вас еще четыре дня.

— Мне товарищ майор разрешил отдыхать.

Фара убег. Заходит Андрюха.