Девушка в голубом пальто - Моника Хессе

Олли ведет меня глухими переулками и темными улицами. Я даже не знаю, безопасен ли выбранный им маршрут и идем ли мы к Виллему. И известно ли кому-нибудь еще, что произошло. Или же все ждут нашего возвращения, полагая, что план сработал? Я механически шагаю рядом с Олли. Наконец мы спускаемся по короткой лестнице. Наверное, здесь квартира, которую Олли делит с Виллемом.

– Чай? – лаконично спрашивает он.

Это первая фраза, которую он выговорил. Его руки трясутся, когда он открывает дверцы буфета. Затем он их с шумом закрывает, забыв, где чашки. Олли все время посматривает на дверь. Виллем все еще там. Виллем и Мириам.

– Виллем еще… – начинаю я.

– Я знаю, – резко перебивает Олли. Его глаза сверкают: он явно не хочет об этом говорить. В конце концов он прекращает рыться в буфете и прислоняется к стойке. Он так вцепился в ее края, что костяшки пальцев побелели. – С тобой все в порядке? – спрашивает он.

Я не отвечаю. Что я могу сказать? Олли так сильно ударяет по стойке, что я вздрагиваю.

– Черт возьми! Черт возьми!

– Куда ты идешь? – спрашиваю я, когда он направляется к двери.

– Я должен убедиться, что с Виллемом все в порядке.

– Олли, ты же не знаешь, где он.

Он надевает пальто и застегивает пуговицы, чтобы не была видна гестаповская форма.

– Не могу же я просто сидеть здесь! Нет, я не брошу его. Я должен найти Виллема.

– Я пойду с тобой. Я тоже не могу бросить Мириам. Я должна забрать ее тело.

– Нет. – Он берется за дверную ручку. – Тебе нельзя возвращаться. Все видели, как тебя уводил офицер гестапо.

– Но я же обещала найти ее. Она там совсем одна. Я могу отнести ее к господину Крёку. У меня есть ключ. Я заберу ее. – Голос мой какой-то чужой.

Олли прижимается лбом к двери.

– Я заберу ее, – тихо произносит он. – Это сделаем мы с Виллемом.

– Но с какой стати вам это делать? – Мои глаза снова наполняются слезами. – Я была легкомысленной и эгоистичной. Зачем вам это делать за меня?

– Когда она упала на мосту… Я вспомнил о Басе.

Как же мне ответить на такое великодушие?

– Будь осторожен, – говорю я. – Возвращайся целым и невредимым.

– Дай мне ключ, – просит Олли и добавляет: – Жди здесь. Никуда не уходи.

– Не уйду, – обещаю я.

Мне приходится ждать очень долго.

Вторник

Я просыпаюсь. Но почему-то не на диване Олли. Последнее, что я помню, – это как сидела на этом диване. Сейчас я в постели, и в окна льется солнечный свет. Олли сидит в кресле на другом конце комнаты. Я резко приподнимаюсь. Не могу восстановить, как заснула. Ненавижу свое тело за то, что это случилось. Наверное, я вырубилась от волнения, печали и усталости, пока Олли прокрадывался в ночи.

– Олли, – шепчу я. У меня дерет в горле от того, что я столько плакала в прошлую ночь.

– Доброе утро.

– Что случилось? Где Виллем?

Я успокаиваюсь, когда в дверях появляется Виллем.

– Я здесь. Со мной ничего не случилось.

Ничего не случилось. Никто больше не умер в прошлую ночь, кроме Мириам. Это случилось только с ней.

– Вы забрали… – Я не знаю, как закончить эту фразу. Вам удалось забрать Мириам с моста?

– Мы это сделали, – отвечает Олли. – Было нелегко. Но все сделано.

– Она у господина Крёка?

– Да. И фру де Врис знает, что произошло. Мы думаем, нацистам известно только то, что две девушки попытались сбежать. Одну застрелили, а вторую схватили.

Я обвожу взглядом комнату. Здесь два бюро, на одном из которых фотография родителей Олли.

– Ты отдал мне свою кровать.

– Это Виллем отнес тебя в кровать, – объясняет Олли. – Мы спали на полу.

– Простите меня. Простите, что вам пришлось забирать Мириам. Простите, что мне не удалось с ней убежать. Простите… – Мне нужно извиниться за очень многое. За свое безрассудство, за то, что могла всех погубить.

– Мы забрали камеру. Мы сделали хотя бы это, – произносит Виллем очень мягко.

– Что вы будете с ней делать? Вернете Мине или уничтожите пленку?

Они переглядываются.

– Мы еще не решили, – говорит Олли. Он передает мне кружку, которая стояла на подлокотнике его кресла. – Выпей. – Я механически отхлебываю, даже не поняв, что именно пью. За последние двенадцать часов я перечувствовала столько, что теперь не чувствую ничего.