Отдаю свое сердце миру - Деб Калетти

Сердце таракана имеет от двенадцати до тринадцати камер, которые расположены в ряд. Если одна из них выйдет из строя, он едва ли заметит.

Кальмары и каракатицы имеют по несколько сердец. У осьминога их три.

У земляного червя вообще нет сердца. Вместо этого у него пять псевдосердец, обмотанных вокруг пищевода.

Но только рыба-зебра способна сотворить чудо: если ее сердце разбито, повреждено или разрушено, она может вырастить новое. Олени этого не могут. И люди – тоже.

– Поговори со своей матерью, а? – умоляет дедушка Эд. – Она уже десять раз звонила. Давай, Белла Луна.

Аннабель накрывает голову подушкой. Она видит оленя, который взлетает в воздух и приземляется с оглушительным треском. Она видит его глаза, тусклые и пустые.

– Белла Луна, послушай. Твой брат звонит. Он хочет поговорить с тобой. Пожалуйста.

Она забивается к самой стенке.

– Твой друг Зак на телефоне, – не унимается дедушка Эд. – А это твоя подруга Оливия.

Она притворяется, что не слышит его.

– Звонит доктор Манн.

Она не может пошевелиться. Но он поднимается к ней по лесенке. Пытается заглянуть ей в лицо. Дедушка выглядит ужасно: нечесаные волосы стоят дыбом, старые уши висят, под глазами припухшие полумесяцы. Вид у него измотанный. Три дня назад он перевез их с места последней остановки в кемпинг в черте города, поближе к продуктовому магазину «У Ника» и Wi-Fi. За это время она спускается с койки, только чтобы справить нужду. После трагического эпизода с оленем она не ела ничего, кроме тоста, поленты^[94] и бананов. Дедушка Эд управляется за двоих. Стресс он заедает жареной свининой, и в ход идут стратегические запасы вина и салями, как будто уже война и падают бомбы, так что черт с ними.

Он в ситуации, с которой не может справиться.

Дедушка подсовывает телефон прямо к уху. Она пытается откатиться, но он наседает, и вот уже в трубке слышен голос доктора Манн.

– Аннабель! – произносит доктор Манн из своего далека. С красивыми темно-рыжими волосами и улыбкой, в теплом кабинете с кожаным диваном, мягкими подушками и коробкой бумажных салфеток – ее образ тотчас встает перед глазами. Однажды Аннабель видела, как она выходила из своей машины, милого красного «мини купера», и влюбилась в нее еще больше.

Аннабель молчит.

– Я слышала о том, что произошло.

– Я… – Аннабель не может сдержать слез.

– О, – говорит доктор Манн, – это действительно тяжело. Очень тяжело.

Аннабель рыдает. Дедушка Эд тоже плачет. Слезы скатываются по его широкому носу. Он вытирает глаза рукавом.

– Тот олень, – продолжает доктор Манн. – Какая-то сила вынесла его на дорогу именно на этой неделе. В годовщину.

* * *

Годовщина. Вторая неделя июня. Десятое июня, если точнее. Она чувствовала приближение этого дня, черного и нависающего, как смертный приговор, и вот он настал. Она избегала его, как malocchio, дурного глаза, который обрушит на нее еще более сильную кару.

– Я не хочу смотреть, но ты расскажи мне, – просит Аннабель дедушку Эда.

– Думаешь, я хочу смотреть? Даже не собираюсь.

– Ну хоть одним глазком. Взгляни и потом расскажешь, что там.

Новости. О чем говорят люди. Что чувствуют люди. Море эмоций. Новости и эмоции, горе и отчаяние поверх ее собственных эмоций, горя и отчаяния.

– Хорошо, я посмотрю, если ты ответишь на звонки.

– Нет.

– Ты должна. Это твоя мать. Твой брат. Твоя семья, в конце концов.

– Тьфу! Я не могу ни с кем разговаривать.

– Семья! Это те, кто всегда будет рядом с тобой и для тебя. Семью нельзя игнорировать. Родные люди проявляют свою любовь. Ты принимаешь их любовь. И тебе становится легче. Capisce? – Дедушка строг.

– Ладно, ладно. Я поговорю с семьей. Но больше ни с кем. Давай смотри, что там.

Он крестится и открывает свой лэптоп. Ого, да он уже на «ты» с высокими технологиями! Дед за компьютером – уморительное зрелище. Так забавно смотреть, как он все еще немного горбится, склонившись в задумчивости над клавиатурой, напоминая новичка, только что принятого на работу. Теперь у него есть даже учетная запись электронной почты. Он постоянно там торчит. Аннабель спрашивала, переписывается ли он с Доун Селестой, но он лишь отмахивается: «Я в твои дела лезу? Вот и ты не лезь в мои».

Она ждет.

– Как и следовало ожидать.

– Расскажи.

– Статьи. Комментарии, разговоры. Люди вспоминают…

– Все, хватит.

– Постой-ка. А вот это может быть…

– Что? – Она напугана до смерти.

– Серьезно. Тянет на сенсацию.

– О боже.

Она постукивает пальцами, подушечка к подушечке: указательный, средний, безымянный, мизинец. Но этого недостаточно. Она меряет шагами тесное пространство. Они все еще в Хейворде, с населением двести пятьдесят человек. К этому времени дедушка Эд знает по именам всех, кто работает в магазине «У Ника». Это Энни, Кен и сам Ник. Она вполне могла бы выйти из фургона и пройтись по улицам, которых в городе раз-два и обчелся. Хейворд, что в штате Миннесота, известен как место проведения самой долгой в мире игры в «подковки»^[95] в 1930 году. Она продолжалась более пяти месяцев.