Вехи. Три десятилетия в зеркале венгерской литературы - Аттила Йожеф

— Предлагаю реорганизоваться в кружок сборщиков дырок от бубликов, — проворчал Кёмювеш. Расстроенный, он вел протокол собрания в простой школьной тетрадке. — Между прочим, могли бы мне дать карандаш поприличнее.

Он с великим трудом удерживал в непослушных пальцах огрызок карандаша величиной с вершок.

— А теперь мне хотелось бы, наконец, узнать, почему уважаемым товарищам не по нраву красная звезда?

— Да ну, не об этом речь, — раздраженно перебил кто-то. — Пойми, Кальман, это лишнее. Абсолютно лишнее…

— Башка твоя дурацкая, вот что лишнее, — вспылил Кёмювеш. — Почему это лишнее вывесить красную звезду?

Как всегда, он быстро вошел в раж и со злостью мерил глазами своего главного противника — Лайоша Винце.

— Что это за мысли, черт побери?

Герё утихомирил страсти.

— Я тоже за звезду, — тихо сказал он, протирая очки. — Видите ли, на первый взгляд, это, может быть, не так уж важно. Действительно, одно дело восстановить предприятие, помогать деревне, выиграть битву на железной дороге… Я признаю, это дела посерьезнее. Но на свете существует не только практическая точка зрения. Люди должны видеть, что что-то готовится… готовится что-то новое… совсем не все равно, сознают ли они это…

Некоторые пожали плечами.

— Верно-то верно, — говорили они. — Но давайте поразмыслим. Машиностроительный завод в руках французов. Мы довольно хорошо с ними ладим. Какого черта раньше времени их злить? Рано или поздно, а звезда будет над заводом.

— Как я понимаю, скорее поздно, — брюзжал Кёмювеш. — Я уж по горло сыт этой великой буржуазной демократией, ребята. Ждешь, что, ну… наконец изменится этот проклятый мир… Но черта с два! Месье Бруссон кладет в карман больше, чем раньше, а наши зады по-прежнему светятся из штанов. И наша великая сознательность исчезнет постепенно, как серый осел в тумане. Ну, хорошо, завод восстановили, но нам нужны станки месье Бруссона… Ладно, сейчас это правильная политика. Но скрывать, что мы есть, существуем, что мы — истинные престолонаследники… Ну-ка, ребята, пошевелите своими жалкими мозгами!

Сомневающиеся вновь пожали плечами. Слово партии на машиностроительном заводе не имеет большого веса, эти французы хорошо знают, что к чему. Дают более высокую почасовую оплату, всякие социальные блага, умеют приманить людей. Если речь заходит о национализации, большинство ворчит: «Какого дьявола? Бруссоны платят хорошо, больше мы все равно не получим». Ухмыляются только да говорят: «Мы политики от брюха, ребята. Из брюшной партии». Кто знает, может они-то и ворчали бы больше всех из-за звезды. Да и у дирекции найдется тысяча средств, чтобы отомстить.

— Ни к чему, — сказал Лайош Винце. — Смысла нет. Еще не настало для этого время…

— Ах ты, душенька моя! — возмутился Кёмювеш. — Златоуст ты, вождь соцдемовский! Здорово трепаться научился у Пейера! Для чего время не настало? Чтобы вон вытряхнуть всю Бруссонову банду? Да, для этого не настало. Но звезда — это другое. Я со стыда сгораю! Во времена нилашистов люди звезды в цехах малевали. Не дрожали за свою шкуру…

— Свеча догорает, — сообщил Майорош. Он хотел предотвратить более крупную размолвку.

Взяв у Герё его большую свечу, он зажег ее.

— Послушайте, — сказал он, — я на всякий случай сделаю звезду. Материал у меня есть, сварщики помогут. Нужна красная краска. Кто достанет?

Но Лайош Винце продолжал твердить: давайте подумаем как следует, обмозгуем получше. Вспыльчивый Кёмювеш вышел из терпения, начал браниться. Снова Герё пришлось его успокаивать.

— Надо согласиться с этим делом, — сказал он. — Поверьте, люди это сразу заметят. Если мы заговорим, к нашим словам прислушаются. А на дирекцию нам плевать.

В конце концов Винце перестал возражать. Он молча сдался, хотя лицо его осталось по-прежнему озабоченным.

Герё тихо улыбнулся, он знал, что было на уме у Винце. Тот думал о своих пятерых ребятишках и о том, что… Да, странное дело. Спустя год после освобождения страны, Бруссоны, когда им заблагорассудится, могут выставить их всех на улицу.

— Значит, договорились, — заключил спор Кёмювеш и огрызком карандаша нацарапал в тетради решение.

Через несколько дней звезда была готова. Закончив окраску, Майорош поставил ее у сарая сушиться. Люди, возвращаясь домой с утренней смены, останавливались перед ней, разглядывали.

— Неплохо, — говорили они, но больше ничего не добавляли. Молчали и глядели.

Весть о том, что готовится у Майороша, распространилась быстро. Говорили об этом в поселке, говорили на заводе, но никто не высказывал своего мнения. Однажды в конце смены Герё зашел в раздевалку, когда там как раз спорили о звезде. Спорили. «Собственно говоря, над ними можно было бы посмеяться, — думал Герё, — если бы это не было так грустно». Да, люди не осмеливались говорить. Смутные были времена, что ни день распространялись новые слухи, толки: люди не могли разобраться в политических изменениях. Кто знает, что будет завтра? Ведь два года назад за такую звезду полагалась пуля в лоб. Кто знает, что будет завтра? Герё грустно улыбнулся про себя.«Трудно будет, — думал он, — как будет трудно вернуть им смелость, веру, сознательность!» «Молчат уста — не болит голова» — вот их философия, и этой философии их обучил опыт годов, десятилетий. Ведь в глубине души, в самых тайных ее уголках они, быть может, радуются звезде, может, она возбудила в них какое-то волнение… Разве не они ненавидели в свое время наци и нилашистов, разве не в их глазах горела ненависть? Но что за цена всему этому? Он вспоминает, как расстреляли перед зданием дирекции двух рабочих. Обвинив в саботаже, на основании закона об «истреблении» их обоих поставили к стенке. Хотели продемонстрировать устрашающий пример и согнали людей из цехов к главному зданию. Две тысячи человек стояли там немым полукругом и всего несколько дюжин зеленорубашечников. Если б только один человек закричал… Но нет, безмолвно, с окаменевшими лицами они смотрели на казнь своих товарищей, а потом, понурив головы, молча вернулись в цеха.

Герё оглянулся, в раздевалке уже стояла тишина. Он начал молча одеваться. Краешком глаза он видел, как они подталкивали друг друга, чтоб кто-нибудь заговорил — их разбирало любопытство. Он сделал вид, будто ничего не замечает. Было тихо, слышалось лишь монотонное гуденье вентилятора.

И только когда он вышел в коридор, за ним последовал пожилой человек и окликнул его.

— Скажи, правду говорят?

Герё, скрыв в усах улыбку, спросил:

— А что говорят?

— Да об этой звезде, — кашлянул старик и поскреб белые подстриженные ежиком волосы. — Всякое говорят, знаешь…

— Правду говорят, — сказал Герё. — Седьмого ноября над заводом будет звезда.

Старик сощурил глаза, с хитрецой поглядел на него.

— Будет, так будет. Дело ваше. Но что потом? Потому что, если вы позволите снять ее, то лучше и не вывешивать.

Несколько