Отель "Нью-Гэмпшир" - Джон Ирвинг

— Как ты говоришь? — спросил доктор дочку, а затем сказал ей что-то невыговариваемое.

— Сантиметр, — ответила она.

— Хо, сантиметр! — воскликнул доктор.

Макс Урик побежал и принес сантиметр. Доктор обмерил Лилли повсюду — грудь, запястья, колени, плечи, голова.

— С ней все в порядке, — сказал отец. — Ничего страшного.

— Успокойся, — сказала мать. Доктор записал все полученные цифры.

— Хо! — сказал он.

— Ешь, дорогая, — сказала мать Лилли, но Лилли уставилась на цифры, записанные доктором на салфетке.

— Как ты говоришь? — спросил доктор дочь и сказал еще одно непроизносимое слово, но на этот раз та ничего не ответила. — Не знаешь? — спросил ее отец, и та помотала головой. — Где словарь? — спросил он ее.

— У меня в общежитии, — ответила она.

— Хо! — сказал доктор. — Сходи за ним!

— Сейчас? — переспросила она и тоскливо посмотрела на свое блюдо с гусем, индейкой и гарниром, возвышавшимися на тарелке.

— Иди, иди, — сказал ей отец. — Конечно сейчас. Иди! Хо! Иди же! — сказал он, и крупная сине-бело-лыжно-свитерная девочка ушла.

— Это — как это по-вашему? — патологическое состояние, — спокойно сказал знаменитый финский доктор.

— Патологическое состояние? — переспросил отец.

— Патологическое состояние застопоривания роста, — сказал доктор. — Это частое явление, по разным причинам.

— Патологическое состояние застопоривания роста, — повторила мать.

Лилли пожала плечами; она сымитировала движения, которыми корейские девочки разделывались с ножкой.

Когда крупная запыхавшаяся блондинка вернулась, она пораженно увидела, что Ронда Рей уже унесла ее тарелку; она протянула словарь отцу.

— Хо! — сказала Фрэнни мне через стол, и я пнул ее под столом.

Она пнула в ответ, я пнул ее еще раз; но промахнулся и попал в Младшего Джонса.

— Ой, — сказал он.

— Извини, — извинился я.

— Хо! — сказал финский доктор, тыкая пальцем в словарь. — Карлик! — воскликнул он.

За столом установилась тишина, и только японский мальчик издавал звуки, борясь со своей кукурузой со сливками.

— Вы хотите сказать, что она карлик? — спросил отец доктора.

— Хо, да! Карлик, — сказал доктор.

— Хрен в ступе, — сказал Айова Боб, — это не карлик, а просто маленькая девочка! Это ребенок, придурок!

— Что такое «придурок»? — спросил доктор свою дочь, но та ничего не ответила.

Ронда Рей принесла пироги.

— Ты не карлик, дорогая, — прошептала мать Лилли, но Лилли только пожала плечами.

— А что из того, если я и карлик? — смело сказала она. — Я хорошая девочка.

— Бананы, — сказал Айова Боб мрачно. — Кормить бананами — и все! — И никто не мог понять, считает ли он, что бананы ее вылечат, или это эвфемизм все того же «хрена в ступе».

Во всяком случае, это был День благодарения 1956 года, и так вот мы приближались к Рождеству: размышляя о росте, подслушивая любовь, отказываясь от ванн, подбирая подходящую позу для мертвой собаки, бегая, отжимая тяжести и надеясь на дождь.

Было раннее декабрьское утро, когда меня разбудила Фрэнни. В моей комнате было еще темно, и пыхтящий звук дыхания Эгга доносился до меня из открытого дверного проема, соединяющего наши комнаты; Эгг все еще спал. Но кроме дыхания Эгга было еще и более мягкое, осторожное дыхание рядом со мной, я уловил запах Фрэнни, запах, которого я некоторое время не чувствовал; богатый, но никогда не буйный запах, немного солоноватый, немного сладковатый, сильный, но не приторный. И в темноте я понял, что Фрэнни излечилась от привычки постоянно принимать ванну. То, что мы подслушали наших родителей, вылечило ее от этого; думаю, что ее собственный запах вновь стал казаться Фрэнни совершенно естественным.

— Фрэнни? — прошептал я, потому что не мог ее видеть.

Ее рука погладила меня по щеке. Она скрючилась между стеной и изголовьем моей кровати; и как только она смогла туда протиснуться, не разбудив меня, я так никогда и не узнаю. Я повернулся к ней и унюхал, что она почистила зубы.

— Слушай, — прошептала она.

Я слышал сердцебиение, свое и Фрэнни, и глубоководное погружение Эгга в соседней комнате. И что-то еще, такое же мягкое, как дыханье Фрэнни.

— Это дождь, дурень, — сказала Фрэнни и погрузила колени мне в ребра. — Дождик, мальчик, — сказала она мне. — Это твой великий день!

— Еще темно, — сказал я. — Я еще сплю.

— Уже утро, — прошептала мне в ухо Фрэнни, затем укусила за щеку и начала щекотать меня под одеялом.

— Прекрати, Фрэнни! — сказал я.

— Дождик, дождик, дождик, — пропела она. — Не будь трусишкой. Мы с Фрэнком уже давно на ногах.

Она сказала, что Фрэнк — за пультом громкожалобной системы. Фрэнни вытащила меня из кровати, заставила почистить зубы и надеть тренировочный костюм, как будто я собираюсь, как обычно, делать пробежку по лестнице. Затем она отвела меня к Фрэнку в пультовую комнату, и они вдвоем отсчитали мне деньги и велели спрятать их в кроссовку, толстый сверток, в основном из одно— и пятидолларовых бумажек.

— Как я смогу бегать с этим в кроссовке? — спросил я.

— Ты не будешь сегодня бегать, разве ты забыл? — напомнила мне Фрэнни.

— Сколько здесь? — спросил я.

— Сначала выясни, берет ли она деньги, — сказала Фрэнни, — потом уж беспокойся, хватит ли тебе денег.

Фрэнк сидел за пультом, как чокнутый диспетчер на своей вышке в разгар воздушного налета.

— А что вы, ребята, собираетесь делать? — спросил я.

— Мы просто последим за тобой, — сказал Фрэнк. — Если ты действительно растеряешься, мы объявим пожарную тревогу или что-нибудь еще.

— Великолепно! — сказал я. — Мне это совершенно не нужно.

— Слушай, мальчик, — сказала Фрэнни. — Деньги наши, и мы имеем право послушать.

— Господи, — сказал я.

— У тебя все прекрасно получится, — сказала Фрэнни, — не нервничай.

— А что, если я просто неправильно понял? — спросил я.

— Я на самом деле так и думаю, — сказал Фрэнк. — В таком случае, — сказал он, — просто вынь деньги из кроссовки и бегай себе вверх-вниз по лестнице.

— Вот зануда, Фрэнк, — сказала Фрэнни, — замолкни и дай нам проверить спальни.

Клик, клик, клик, клик: Айова Боб снова изображал поезд метро, опущенный на несколько миль под землю; Макс Урик со своим потрескиванием, с окружавшими его радиопомехами; миссис Урик булькала за компанию с одной-двумя кастрюлями; постоялица в «ЗН», хмурая тетушка одного из учащихся школы Дейри, по имени Боуер, храпела, издавая звук, похожий на затачивание зубила.