Я боюсь. Дневник моего страха - Катерина Шпиллер

Ада Павловна никак не реагировала. Бугаи были будто глухие. Только кузен Витек бросил на Викуполный ненависти взгляд и громко прошипел:

– Заткнись, сука! Здесь горе! Чернобыльца хороним! Он за тебя погиб, сука! За всех нас!

«Чернобыльца… Троюродный брат, тот, что без родни и семьи. Значит, уже помер», – отметил про себя Смирнов, куря возле своего забора. Его внимание было приковано к Карме, важно вышагивавшей рядом с Адой. Если б он не знал про птичку, он бы, конечно, не заметил ее… Но он знал, он искал ее глазами с самого начала инашел. Карма не отходила от Валяевой ни на шаг.

Народ же постепенно подтягивался со многих, даже дальних участков. Лицо у народа было решительное и злое. «Сейчас ведь выкинут ее вместе с гробом отсюда! – забеспокоился Олег Витальевич. – Как бы хуже не вышло!» И чтобы предотвратить возможный самосуд, Смирнов пошел со своей территории к месту событий.

– Вот-вот, выкинь отсюда эту курву вместе с гробом! – одобрительно высказалась ему в спину Люся. «Дура!» – мысленно ответил он ей.

– Ичто вы сделаете? – Ада спокойно и даже насмешливо спросила стоящую перед ней толпу. Она скрестила руки на груди, от нее исходила такая уверенность в собственной правоте и силе, что это парализовывало. Черные дыры ее очков тоже не прибавляли энтузиазма. Всех по очереди буравила черными бусинками глаз странная ворона, примостившаяся рядышком с ногой Ады – дрессированная, что ли? Кузен Витек многозначительно держал правую руку в огромном кармане своей на сей раз легкой, светлой курточки. Это смущало.

– Кто хоть пальцем тронет моих близких, – твердым, негромким голосом продолжала Валяева, – сядет и очень надолго за осквернение могил. Причем могил ветерана войны и героя-чернобыльца. Есть желающие? – Она оглядела всех присутствующих легким поворотом головы в черных кружевах справа налево. Кто-то робко заметил:

– Но вы не имеете права…

– Да? – удивилась Ада. – Где такое написано? Эта земля – моя собственность, – при этом слове вздрогнула Валентина Павловна – о, такой довод она принимала всей душой, но все же… – Я – член товарищества «Дружное». И нигде в нашем уставе не записано, что нельзя использовать свою землю для захоронений.

– По закону нельзя! – крикнул кто-то.

– Ах, по закону? – повысила голос Ада. – Ну, валяйте, попробуйте теперь выкинуть мои гробы «по закону». Дерзайте, господа дачники! А я погляжу… А ежели «без закона» выкопаете – я вас предупредила: сядете.

Кузен Витек вытащил руку из кармана и четырьмя пальцами обеих рук очень красноречиво изобразил тюремную решетку, подняв для убедительности руки высоко над головой. Чтоб всем было видно.

На фоне безоблачно-синего, радостного неба, чернели два металлических креста. Высокие, почти под два метра, они торчали грозно и предупреждающе. О чем? То ли в смысле «моменте мори!», то ли – «только тронь!»… На одном кресте была небольшая металлическая табличка с каллиграфической надписью: «Валяев Борис Алексеевич, 1925-1995. Покойся, папа, с миром. Любящая дочь». На другом кресте табличка была точно такая же по размеру, только текст, естественно, другой: «Гальперин Николай Семенович, 1962-1995. Я горжусь тобой, брат».

Похоронная процессия уже давно уехала, а народ все топтался возле ограды, негромко переговариваясь, матерясь, ропща и труся одновременно. Олег Витальевич курил, мрачно оглядывая толпу и нервно ожидал какой-нибудь провокации или нервного срыва.

– Что будем делать, народ? – крикнул, наконец, кто-то. – Ведь надо что-то решать!

– Надо… Надо! Решать… Решать! – зашуршала, загудела толпа. Смирнов выбросил сигарету, откашлялся и зычно рявкнул:

– Завтра правление. Там и будем решать. Сходом, народным вече все равно ничего умного сроду не придумывалось. Так что сейчас всем лучше всего бы разойтись…

– Вы там нарешаете! – раздался визгливый женский голос. – Эта Валяева уже всех вас, наверное, купила. Вы ничего и не будете делать!

Недовольный гул нарастал, ядовитое зерно попало на благодатную почву. Запахло бунтом.

Смирнов прикрыл глаза. Как же он ненавидел, презирал это быдло, вообразившее себя «собственниками», хозяевами, теми, кто вправе и может решать свою судьбу! А вот рылом не вышли, господа совки! Вы такие же «собственники» и хозяева, как Валяева – бедная, доведенная до нищеты женщина.

– Слушайте, вы! – нажал на голос Смирнов. – Не идиотничайте! Валяева кого-то там купила!… Не хотел я обсуждать все это с «народом», – это слово он произнес с убийственным сарказмом, – но раз вы тут начали… Валяева ждет, чтоб мы откупились от нее. И цену назвала – тридцать тысяч зеленых. Я уже считал: у нас шестьдесят пайщиков, если каждый даст по пятьсот, то мы выкупим ее участок, и она увезет отсюда свои гробы.

– А это видел? – Над головами знаменем взметнулся большой волосатый кукиш Сергея Федотовича. – Пятьсот долларов! Это нынче четыре мои зарплаты! Я чё – ополоумел платить такие деньги… ни за что ни про что?

– Ни за что? – изумленно поднял брови Смирнов, но народ его не поддержал. Народ был согласен с кукишем, он гневно смотрел на Смирнова, осуждая его неприличное предложение выкупа.

– Ладно, хорошо, – Олег Витальевич примирительно поднял руки в позицию «сдаюсь». – Будем решать вопрос официальным порядком. Тогда наберитесь терпения. Сами знаете, где живем, не ждите быстрых перемен. Всё! Сходка окончена. Давайте разойдемся, все-таки неловко тут – могилы.

И еще не произнес вслух Смирнов слово «страшно», а ему было страшно. Ведь эти олухи не были ТАМ и не знают, что за оградкой другой воздух, другое самочувствие и даже другое измерение. Не то там, не то… Надо все же сходить туда с кем-то, надо себя проверить… А если этот кто-то ни фига не учует? Значит, он, Смирнов того? И все об этом узнают? Олега Витальевича аж передернуло: нет, ни за что! Он должен справиться с наваждением! И ворона Карма – всего лишь ворона. Ученая. Они ж, эти вороны – умные, собаки!

Народ расходился тихо, мрачно, но с некоторым чувством удовлетворения: денег из них выколотить не удалось! Зато удалось этому Смирнову из правления придать некоторое ускорение… Все-таки, когда гуртом, всем народом навалишься, гору сдвинуть можно.

Похоронный автобус уже почти въехал а Москву. Бугаи-рабочие весело пили водку и закусывали свежими огурцами в конце салона, а скорбная Ада Валяева сидела ближе к началу и, не отрываясь, смотрела в окно. На ней был все тот же элегантный черный наряд, те же черные кружева на золотистых локонах.

– Жарко же! – заботливо говорил ей кузен, сидящий рядом. – Хоть мантилью сними.

Ада раздраженно отмахнулась:

– Траур есть траур. Вот ты сегодня – прямо плейбой с пляжа! Соображать надо…

– Ад, я не могу, я плавлюсь от жары! Это ты у нас нечувствительная женщина! – и он игриво пощекотал ей грудь. Она ткнула ему локтем в живот:

– Не смей! Как ты можешь? Сейчас? – Она вытерла выкатившуюся из-под правого стекла слезу. Кузен развел руками.