Игрушечный дом - Туве Марика Янссон

— Вы знаете, тетя, раньше у меня никогда не было своей комнаты, — сказал Матс.

— Не было? Надо же, странно. Вообще-то я вот как думала: если Катри займет розовую комнату, то голубая будет твоя. Она, бывало, всем очень нравилась.

Стоя в дверях, они осматривали помещение. Матс ничего не говорил.

— Тебе не нравится? — спросила в конце концов Анна.

— Ужас до чего красиво. Но понимаете, тетя, она слишком велика.

— Что значит «слишком велика»?

— Ну, для одного человека. Я к таким огромным не привык.

Анна огорчилась:

— Плохо дело, меньше-то здесь нет.

— Вы уверены, тетя? Когда строят такой большущий дом, непременно выгородят чуланчик-другой, ошибутся в расчетах — глядь, и осталось лишнее местечко под крышей.

Анна призадумалась, а потом сказала:

— У нас же есть комната для прислуги! Только в ней полно всякого ненужного хлама, да и холодно чересчур.

В комнате для прислуги действительно царил жуткий холод. Куда ни посмотришь, всюду мебель, вещи, штуковины, некогда бывшие вещами и частями каких-то непонятных предметов, все это как попало свалено в груды, подпирающие скошенный потолок, неровная стена, прорезанная полосой зимнего света из окошка в дальнем конце узкой, точно кишка, каморки.

— Замечательное жилье, — сказал Матс. — Замечательное. Куда можно убрать все эти вещи?

— Не знаю… А ты уверен, что тебе понравится жить здесь?

— Еще бы! Конечно уверен! Но куда девать эти вещи?

— Куда хочешь. Куда-нибудь. А я пойду, пожалуй, к себе.

Анну комната испугала, показалась зловещей и до ужаса унылой. Она шла прочь, а эта комната неотступно следовала за нею. Ожили в памяти давнишние образы — служанка Бэда, что работала у них еще в ту пору, когда Анна была молоденькой девушкой, а жила в этой самой жуткой кишке, с годами Бэда растолстела, стала сонливой, возьмет, бывало, выходной, нанижет на себя кучу платков да шалей — и на боковую. Кошмар, подумала Анна. Помнится, меня посылали за Бэдой наверх, и, как ни приду, она вечно спит. Что с нею сталось? Уехала? Захворала? Не припомню. А вся эта мебель — где она стояла? Я совершенно забыла про нее, но ведь где-то же она стояла и была нужна… Нужна — когда-то кому-то…

Лежа на кровати, Анна смотрела в потолок. Стеклянный плафон в оправе из гипсовых розочек, такие же точно розочки длинной гирляндой опоясывают стены. Анна прислушивалась. Наверху с шумом перетаскивали что-то тяжелое. Сновали взад-вперед шаги, а в промежутках воцарялась тишина, и Анна поневоле отчаянно напрягала слух: ага, вот опять что-то волокут, роняют, там наверху все перемещалось, все было в движении. Забытое прошлое, что покоилось над спальней Анны Эмелин, далекое и безмятежное, как чистый купол небес, в корне преображалось. Что ж, сказала себе Анна, всяк вправе жить по-своему, ну а мне пора вздремнуть. Она нахлобучила на голову подушку, но заснуть так и не смогла.

— Но где же все эти вещи? Куда вы их распихали?

— Да никуда, — ответила Катри. — Часть мы вынесли на лед, а остальное забрал Лильеберг, в город свезет, на аукцион. Он и деньги получит, после продажи. Хотя будет их явно немного.

— Фрёкен Клинг, — сказала Анна, — а вам не кажется, что это самоуправство?

— Возможно, — отозвалась Катри. — Но подумайте сами, фрёкен Эмелин, подумайте, что было бы, если б мы показывали вам всю поломанную мебель, каждый из этих печальных предметов, вещей без смысла. Вы бы мучались, решая, что сохранить, что выбросить, что продать. Ну а так все решено и подписано. Чем плохо?

Анна молчала.

— Допустим, ничем, — наконец сказала она. — Но как бы там ни было, поступили вы очень своевольно.

Далеко на льду, дожидаясь теплых дней, темнела куча хлама — памятник полнейшему неумению родителей избавляться от негодного имущества. Странно, думала Анна, вот вскроется лед, и все утонет, уйдет прямиком на дно и исчезнет. Это же непристойно, чуть ли не бесстыдно. Обязательно расскажу Сильвии. Затем ей подумалось, что, может, оно и не утонет или утонет не целиком, может, его прибьет к другому берегу, а кто-нибудь найдет и удивится, откуда это и зачем. Так или иначе, Анниной вины тут не было, ни на йоту.