Последний предел - Даниэль Кельман

Мы спустились по лестнице. «Осторожно, ступенька!» — повторял Квиллинг при каждом шаге. Я посмотрел на редкие волосы Каминского, правой рукой он крепко сжимал трость. Мы вышли на улицу. Дождь перестал, в лужах расплывались отражения фонарей.

— Спасибо! — сказал я. — Моя машина вон там.

— Моя ближе, — отозвался Квиллинг. — Я могу его отвезти. К тому же у меня есть домик для гостей.

— А вам разве не пора возвращаться?

— Они и без меня обойдутся.

— Это же ваша выставка.

— Но я должен быть здесь.

— Мы больше не нуждаемся в вашей помощи!

— А так было бы проще.

Я выпустил локоть Каминского, обошел их обоих и прошипел Квиллингу на ухо:

— Оставьте его в покое и возвращайтесь к гостям!

— Вы что, теперь будете мне приказывать?

— Я же пишу рецензии, а вы выставляете работы. Мы ровесники. Я буду писать о каждой вашей новой выставке.

— Не понимаю вас.

Я вернулся на свой пост и взял Каминского под локоть.

— Но, может быть, мне действительно пора к гостям.

— Может быть, — подтвердил я.

— Это все-таки моя выставка.

— Вот именно, — откликнулся я.

— Ничего не поделаешь.

— Досадно, — поддакнул я.

— Для меня это честь, — объявил он, — большая честь, Мануэль.

— А вы, собственно, кто? — спросил Каминский.

— Он просто неподражаем! — воскликнул Квиллинг. — До свиданья, Себастьян!

— До свиданья, Алонзо!

Несколько секунд мы с ненавистью смотрели друг на друга, потом он повернулся и взбежал по лестнице. Я перевел Каминского через улицу к машине Эльке. Просторный «мерседес», скоростной и роскошный, почти такой же красивый, как и украденный «БМВ». Иногда мне казалось, что деньги зарабатывают все, кроме меня.

Мне приходилось сосредоточиваться, чтобы не съехать с полосы, я был слегка пьян. Опустил окно и быстро пришел в себя от прохладного воздуха, нужно пораньше лечь спать, завтра мне потребуется ясная голова. Наверное, вечер удался, они видели меня в обществе Каминского, все прошло хорошо. И все-таки мне отчего-то взгрустнулось.

— Я знаю, зачем вы это сделали, — сказал Каминский. — Я вас недооценивал.

— О чем вы?

— Вы хотели мне показать, что меня забывают.

Мне понадобилась минута, чтобы понять, что он имеет в виду. Он откинул голову и глубоко вздохнул.

— Никто не знал ни одной моей картины.

— Это ничего не значит.

— Ничего не значит? — повторил он. — Вы же собираетесь писать обо мне книгу. Это вас не насторожило?

— Нисколько, — солгал я. — Книга получится великолепная, ее появления все с нетерпением ждут. А потом, вы же сами это предвидели: сначала ты неизвестен, потом знаменит, потом тебя снова забывают.

— Неужели я это говорил?

— Конечно. А Доминик Сильва рассказал…

— Не знаю такого.

— Доминик!

— Никогда не встречал.

— Не станете же вы утверждать…

Он резко выдохнул и снял очки. Глаза у него были закрыты.

— Если я говорю, что никогда не встречал такого-то, значит, это правда. Я его не знаю. Верьте мне!

Я промолчал.

— Вы мне верите? — спросил он, словно ему небезразличен мой ответ.

— Да, — ответил я тихо, — конечно.

И вдруг я действительно в это поверил, я с готовностью поверил бы всему, что он скажет, меня уже ничто не волновало. Меня даже не волновало, когда выйдет книга. Единственное, чего я хотел, — это спать. И еще я не хотел, чтобы он умер.