Последний предел - Даниэль Кельман

— А вы уже познакомились! — сказал я.

— Вы там тоже были, Цёльнер. Но что там с вами происходило, я забыл.

Эльке налила ему кофе, я подвинул к столу стул и сел.

— Я не думал, что ты вернешься так быстро. — Я прикоснулся к ее плечу. — Как поездка?

Она встала и вышла.

— Плохо дело, — заметил Каминский.

— Подождем, — заверил я и вышел за ней следом.

Я догнал ее в коридоре, мы вместе прошли в гостиную.

— Ты не имел права сюда возвращаться!

— Мне ничего другого не оставалось. Тебя не было, и… И вообще, многие были бы счастливы, если бы я привез к ним Мануэля Каминского!

— Вот и привез бы его к кому-нибудь из этих многих.

— Эльке, — сказал я и взял ее за плечо. Придвинулся к ней. Она казалась какой-то чужой, моложе, чем раньше, с ней что-то произошло. Блестящими глазами она смотрела на меня, прядь волос упала ей на лицо и попала в уголок рта. — Ну перестань, — тихо сказал я. — Это же я, Себастьян.

— Если хочешь уложить меня в постель, сначала побрейся. Сними пижаму и убери отсюда этого Рубенса, который ждет, что ты отвезешь его к подруге юности.

— Откуда ты знаешь?

Она сбросила с плеча мою руку.

— От него.

— Он же не хочет об этом говорить!

— С тобой, может быть, и не хочет. А у меня сложилось впечатление, что он только об этом и говорит. Наверное, ты не заметил, но он очень взволнован. — Она пристально посмотрела на меня. — И вообще, что это за безумная идея?

— Это давало мне возможность побыть с ним наедине. И потом, такая сцена нужна мне для начала книги. Или для финала, я еще не решил. И если я его к ней отвезу, то узнаю, что тогда произошло на самом деле. — Впервые в жизни мне было приятно с ней говорить. — Я и представить себе не мог, что это окажется так трудно. Каждый видит все по-своему, а сколько всего забыто, и все друг другу противоречат. Ну как мне докопаться до правды?

— Может быть, никогда и не докопаешься.

— Одно с другим не сходится. Он совсем не такой, как его описывали.

— Это потому, что он старый, Себастьян.

Я потер виски.

— Ты говорила, что у меня, может быть, еще есть шанс. Что ты хотела этим сказать?

— Спроси у него.

— Как это «у него»? Он же совершенный маразматик.

— Тебе решать. — Она отвернулась.

— Эльке, неужели мы вот так расстанемся?

— Да, именно так. Без всяких трагедий, без переживаний, даже без особой грусти. Извини, лучше было бы сообщить тебе об этом в более деликатной форме. Но в таком случае я бы никогда тебя отсюда не выгнала.

— Это твое последнее слово?

— Свое последнее слово я сказала в телефонном разговоре. А эти выяснения отношений уже лишние. Закажи такси и поезжай на вокзал. Через час я вернусь, и надеюсь, что к моему приезду тебя в квартире не будет.

— Эльке!

— Иначе вызову полицию.

— И позвонишь Вальтеру?

— И позвоню Вальтеру, — подтвердила она и вышла.

Я услышал, как она вполголоса разговаривает с Каминским, потом входная дверь захлопнулась. Я потер глаза, подошел к столу в гостиной, взял сигареты Эльке и подумал: а не заплакать ли мне? Закурил сигарету, положил ее в пепельницу и безучастно смотрел, как она медленно догорает. После этого мне стало легче.

Вернулся на кухню. Каминский держал в руках карандаш и блокнот. Он склонил голову на плечо и приоткрыл рот, как будто погружен в свои мысли или к чему-то прислушивается. И только через несколько секунд я заметил, что он рисует. Его рука медленно скользила по бумаге: указательный, безымянный и мизинец он отставил, большим и средним сжимал карандаш. Не отрывая карандаша от бумаги, он чертил спираль, которая кое-где, на первый взгляд в случайных местах, вздымалась маленькими волнами.

— Нам пора? — спросил он.

Я сел рядом с ним. Его пальцы согнулись, в середине листа появилось какое-то пятно. Поразительно легко он сделал несколько быстрых штрихов, потом отложил блокнот. И только посмотрев на рисунок во второй раз, я понял, что пятно превратилось в камень, а спираль — в круги, которые камень оставляет на водной глади, на ней виднелись брызги пены и даже едва намеченное отражение дерева.

— А ведь хорошо, — сказал я.

— Так даже вы сможете.

Он вырвал листок, спрятал его в карман и передал мне блокнот и карандаш. Его рука обхватила мою.

— Вообразите что-нибудь. Что-нибудь совсем простое.

Я решил, пусть это будет домик, как на детском рисунке. Два окошка, крыша, труба и дверь. Наши руки задвигались. Я взглянул на его острый нос, удивленно поднятые брови, услышал его свистящее дыхание. Снова посмотрел на бумагу. Вот на листе появилась крыша, тонко заштрихованная, точно под падающим снегом или в завитках плюща, потом одна стена, один ставень был приоткрыт, из этого окна, опираясь на локоть, выглядывала маленькая фигурка, нарисованная тремя штрихами, а вот и дверь, внезапно мне пришло в голову, что этот рисунок — подлинник, если я заставлю Каминского его подписать, то смогу продать за большие деньги, дверь вышла покосившаяся, вторая стена, на эти деньги я куплю машину, разминулась с крышей, карандаш сполз в нижний угол листа, что-то не получилось; Каминский выпустил мою руку.

— Ну как?

— Сойдет, — разочарованно протянул я.

— Едем?

— Конечно.

— Опять на поезде?

— На поезде? — Я задумался. Ключ от машины, наверное, еще в кармане моих штанов, машина там, где я ее вчера припарковал. Эльке вернется только через час. — Нет, не на поезде.