Таежная вечерня - Александр Пешков

– Это опять фраза из экскурсии!

Паша спрыгнул в подпол, схватился за доску, пытаясь оторвать ее. Потом отряхнул ладони и снисходительно глянул на друга, мол, смотри, что надо делать!

– Осторожно! – беспокоилась мать даже за трухлявую доску.

Непонятно было, как начинать делать ремонт, если на каждую тронутую вещь у нее возникала досада и желание все тут же восстановить.

Сережа потрогал шинель, отгадывая, толстым или худым был ее хозяин.

– А сколько лет ему было?

– Никто точно не знает.

– О нем вообще ничего не известно, кроме анекдота про носки.

– Паша!

– Короче, понятно, надо разбирать пол, – сын вылез из ямы. – Пойду за гвоздодером.

Сережа взял старую ручку с ржавым бесплодным пером, и подержал ее на ладони.

– Как тихо здесь! – сказал он и положил ручку. – У моей бабушки в деревне самой громкой вещью в доме был железный будильник!

– Да, место тихое.

– А что за анекдот про носки?

Зоя Михайловна села на стул, подтянула черную ленту на затылке, морщась, будто ее мучила головная боль:

– Муравский бросил в печь свои старые носки. А рядом мужики дом крыли. Ну, и запах учуяли «чертенячий»!

Она говорила так, словно подслушала где-то, и теперь ей было стыдно:

– Откуда, мол, запах такой? Всю деревню по крышам перебрали! А это в носках резинки были…

– И все?

– Почерк в том месте неразборчив, – пожала она плечами, словно могла ошибиться.

– И пошел слух.

– Мой грех. Думала, так будет к народу ближе.

Она поднялась и стремительно вышла из дома, склонив голову, будто проем двери был ей мал. Но на крыльце распрямилась, горделиво поглядывая на село.

– Я думаю: с крыльца надо начать. Пусть все видят!

Сережа вышел за ней. По дороге он оступился, обломок кирпича упал на доски, и фарфоровая китаянка покачала головкой. «Надо позвонить», – вспомнил он про маму.

Солнце уже пекло. Туман рассеялся. Белые горы вдали сосали из неба глубокую синь.

– Неужели он ничего большего не оставил здесь?

– Что значит: большего? – обиделась Зоя Михайловна.

– Какого-то слова, жеста!..

– А что он мог? Разруха, почта не работала.

– Он же поэт!

– И что?

– Тютчев посольство в Италии закрыл на клюшку, – Сережа шлепнул пальцем по замочной скобе. – Чтобы встретиться с возлюбленной в Германии! Той самой: «Я встретил вас, и все былое…»

– Амалией, – с грустью подсказала хранительница музея.

Очертания ближних гор стали мягче от знойной испарины и сияли в солнечном блеске, как будто складки парчовой ткани.

Тень ушла с крыльца.

– Жарко! – сказал Сережа. – Что-то Паши давно нет.

– Поди, встретил кого из друзей.

– Я пока схожу на почту, маме позвоню…

8

Запах горячего асфальта перебивал дух навозных лепешек.

По дороге из дома за ним увязались пес Родар и козел бурундучковой расцветки.

Ну, собака еще понятно. Но козел – уже слишком!

– Иди в стадо! – махал руками Сережа и показывал на зеленый склон, где в густой зелени берез бродили безмятежные козы.

Ему самому хотелось бы оказаться на месте пастуха: сидеть в густой траве, глядеть на горы, слушать шум реки и чувствовать какую-то древнюю связь с этим прекрасным миром!

Но упрямый козел не хотел бросать компании.

Родар метил все калитки по улице, сводя с ума цепных собратьев. Заслышав машину, он приседал на лапы, лаял и прыгал ей наперерез. Водитель резко притормаживал и недобро смотрел на Сережу.

Но больше всего донимал козел. Он почему-то норовил развернуть студента: забегал вперед, опуская рога, и шел в лобовую атаку. Если Сережа проскальзывал мимо рогов, то козел успевал прижать его толстым боком к забору или зарослям крапивы. Студент отпихивался коленом от вредного животного, чувствуя, как прилипает к джинсам жуткий запах.

Дети на улице останавливались и спрашивали, уморительно щуря глаза:

– Это ваш козел?

– Мой, – улыбался Сережа и с удовольствием здоровался.

Ему охотно отвечали.

«Вот так же, – думал он, – Муравский ходил по деревне, и его тоже как-то встречали». В момент, когда Сережа разглядывал встречную девушку, козел столкнул его с обочины, припечатав невыносимой вонью…

В помещении почты было прохладно.

Из двух стеклянных кабинок вылетал, как из ульев, рой быстрых тревожных слов. Возникло чувство, как будто он подслушивал чужие тайны. Это смутило Сережу. И вообще, из-за жары и козла он не сумел настроиться на встречу с загадочной женщиной.

Озираясь, студент подошел к стойке:

– Девушка, мне нужно позвонить.

– Говорите.

– Что?

Мельком взглянул на черное платье: глубокий вырез на большой груди был затянут черным шифоном с каким-то шелковым узором.

– Номер и куда, – произнесла отчетливо и терпеливо, как учительница младших классов.

Сережа медленно назвал, смущаясь оттого, что не сразу оторвался от серебристого узора на шифоне.

– Кто ответит?

– Мама.

Телефонистка улыбнулась и взяла трубку, прикрывая крупной ладонью узор на груди. Как будто осенний лист по темной воде, скрывающий ее глубину.

– Ожидайте.

Рядом с ней, на столе, млело в чашке мороженое, и уже сильно кренилась воткнутая ложечка.

– Да вы ешьте, я не тороплюсь, – Сережа пытался казаться уверенным и равнодушным.

– Пройдите в зал! – кивнула головой телефонистка, не поднимая глаз.

Волосы у нее черные и гладкие, с белой тропинкой прямого пробора. Ну, в точности как у фарфоровой китаянки!

Сережа уселся на стул так, чтобы лучше разглядеть первую красавицу села. Хотя таковой она ему не показалась.

Тем более что она закрыла часть лица, прижав трубку, и долго вслушивалась в тишину, наматывая черный шнур на палец. Глаза глубокие и темные. Взгляд – не выманишь, не ухватишь. «Примите заказ», – лицо, плечи, черная мембрана шифона, все выражало одно глубокое терпеливое ожидание.

Черные хлесткие брови вольготно изгибались под ясным белым лбом; нижняя мармеладная губа поедала в задумчивости тонкий абрис верхней; маленькие ноздри прямого носа чуть расширялись, когда она откусывала мороженое. Все эти черты казались бы слишком тонкими и даже маленькими на широком лице, если б не крупные розоватые ямочки в центре щек – словно нежнейшие завязи будущей улыбки.