Таежная вечерня - Александр Пешков

Мороженое телефонистка ела забавно, чуть касаясь языком, так весной дети пробуют сосульки. После, неторопливо, она рылась в сумочке, загребая внешней стороной смуглой ладони разные красивые штучки: тушь, помаду, записную книжку. Выудив наконец маленькое зеркальце, низко склонилась над ним, осыпая воздушными поцелуями свое отражение и так же не спеша восстанавливая рисунок губ.

Ямочки на щеках пришли в движение:

– Завьялово на связи.

Неуклюже поднимая ногу перед высоким порогом, в тесную кабину вдавилась полная женщина с белым платочком на плечах. Она сняла трубку и приложила руку к левой груди: «Родила? Кого? Сына!.. Васька рад, небось!.. А сватья чего хорохорится? Что из того! Уж не переломится!.. Наскочила, как телега на пень!.. Как встречали?.. Смотри-ка, родня! Крутилась над ними финтилятором!..»

Сережа следил за телефонисткой, а она – за последней минутой разговора, не принимая ничью сторону и сопереживая землякам. «Ну и передай им, – грозно неслось из открытой кабины, – не лезли мы в кумовья!..» Трубка уже зависла над рычагом, но еще что-то скворчала. Женщина сдернула с себя платок: фу, жарко! (Сереже показалось, что телефонистка добавила время.) «А у вас дождь?.. К нам, значит, придет!.. Да. Тогда пойду соберу. Поди, успеем! Подкашивали вчерась немного…»

Женщина прошла мимо стойки, сказав привычное «спасибо» и думая о дожде.

Телефонистка поправила тугой узел на затылке, будто он сбился от тяжелого разговора. Хотя и так в ее прическе не было ни единого вольного волоска! А Сереже рисовались пружинистые завитки на ее висках и еще, очень будет кстати, – жгучий полумесяц с краю белого лба.

– Барнаул, ждите.

Конечно! С удовольствием будет ждать! Тем более что в зале он остался один.

Они сидели напротив друг друга. Телефонистка прикладывала ладонь раковиной к уху и замирала. Временами она смотрела на часы и держала скрученный шнур, как звонарь – множество веревок. А еще Сереже казалось, что она прислушивается, вполне привычно, и к тем робким восторгам, которые исходили от него.

Сережа подошел к стойке.

Женщина пожала плечами, мол, пока ничего. И даже не подняла взгляд.

– В вашем присутствии, наверно, говорят только хорошие слова?

Он кивнул в сторону кабинки, потому как хотелось что-то делать, махать руками, чтобы привлечь, наконец, ее внимание:

– Все прекрасно, все удивительно!..

Телефонистка не ответила.

– А еще, говорят вам, что вы красивая! Правда?..

Она впервые нахмурила фарфоровый лоб, но опять смолчала.

Зазвенел телефон, с каким-то новым спотыкающимся звуком.

Телефонистка сняла трубку и долго слушала, теребя шнур: «Да. Как обычно. Люди есть!.. Опять ты с этим телевизором!.. Мне просить? Не знаю. Попробую. Как получится!.. Ну, сказала же!..»

«Местный звонок», – решил Сережа, прохаживаясь по залу и выражая скуку на лице. На самом деле ему не нравился мужской голос из трубки, прервавший ожидание колоколов.

Студент подошел к окну. Внимание его привлек папоротник, забавлявшийся на ярком солнце собственной полупрозрачной тенью. Узорчатые листья трепетали веером на ветру. А под ними затаился оранжевый бутон.

Он вернулся к стойке. Телефонистка отвечала тихо в трубку, слегка морща точеный нос с темной родинкой на переносице, похожий на белую шахматную королеву. Сережа вспомнил, как в детстве играл в шахматы ради одной только любви к королеве и, чтобы дать ей простор на доске, отдавал без сожаления все другие фигуры.

– Барнаул!

Он обернулся: телефонистка говорила еще по местному и показывала пальцем на стеклянную дверцу: «Мама».

В кабине было скользко и тревожно. Однако Сережа бодро сказал в трубку, что у него все хорошо и все прекрасно. Не доверяя его словам, мама отлавливала в голосе сына какие-то новые нотки вольности и торопливости. И сын чувствовал, как за ее спиной осуждающе покачивала головой китайская принцесса.

Оплатив заказ, юноша не торопился уходить:

– Спасибо вам!

– Отчитались?

– Да…

– Что-то еще?

– Нет… Так хорошо здесь у вас. Спасибо!

– Пожалуйста.

– Прохладно…

Кивнула.

– У вас еще огоньки цветут… здесь. (Оставила без ответа.) А у нас их уже нет!

Он напоминал ей телочка: выгнали впервые на пастбище, а он стоит у чужого плетня и думает, что заблудился.

– Какая вы красивая!

Комплимент оказался смаранным из-за сравнения с телком. И хотя он этого не мог знать, но почувствовал ее досаду.

Телефонистка слушала его слова с привычным равнодушием, которое он принял вначале за безмятежность. В отчаянии Сережа стал говорить торопливо, будто в тесной кабинке на последней минуте:

– Но вы не просто красивы. (Тонкие брови метнулись вверх.) Вы прекрасны! Это… это красота богини! – Он почувствовал музейный тон своего признания, еще больше смутился, заспешил, на лету подбирая слова. – На вас хочется смотреть и смотреть… Просто так! Ничего не понимая. Это как жажда. Это… такая… такое нельзя понять… оторваться!

– Спасибо, больше не надо, – прервала телефонистка.

От ее холодных слов стало легче.

И теперь ему показалось, что она хочет скрыть свое чувство, в какой-то мере даже жалея его.

– Я не смог выразиться понятнее.

– Нет, я все поняла.

– А вы теперь замужем? – спросил он уже спокойно, как будто давно знал ее.

Женщина оставила вопрос без внимания.

– Вот так и будите сидеть одна целый день?

– До шести утра, – уточнила женщина, не придав тому значения.

– Всю ночь?

– Привыкла. Работа такая.

Опять раздался местный звонок, и мужской голос вновь начал выворачивать телефонные жилы, требуя какой-то телевизор. Телефонистка хмурилась. И легонько стучала пальцами в трубку, будто сломалось реле, которое соединяло ей только приятные голоса.

9

Студент вышел на улицу. Собака и козел его не дождались.

Слепящее солнце придавило деревню к земле. Домики попрятались в тени яблонь и черемух. Поверх плетней и заборов натянутая струна звенела каждый раз, как он мысленно спрашивал телефонистку: «Вы всю ночь одна?» – «Да, до шести утра!» – «Как в заточении!» – «А вы освободите меня!..»

Спасительная легкость его натуры подсказывала: он ушел, она осталась. Но где? Образ заточения недолго занимал его. Телефонистка должна поселиться в его душе! Без согласия, и даже без ее ведома! Пусть она останется в образе неподвижном, безмятежном и бесстрастном…

Идя по улице, он всматривался в женщин, отмечая озабоченность в их лицах. А его королева сидела и тосковала одна! Сережа мысленно приблизился к ней и вдруг понял, что видит только розовые ямочки на щеках фарфоровой китаянки.