Год потопа - Маргарет Этвуд

Это был мой первый День Апрельской рыбы без Бернис. Когда мы были маленькие, мы с ней всегда делали пирог в форме рыбы. Пока не появилась Аманда. Однажды мы сделали рыбу зеленой с помощью шпината, а глаза — из кружочков моркови. Рыба с виду получилась ужасно ядовитой. Я вспомнила про этот пирог, и мне захотелось плакать. Где сейчас Бернис? Мне было стыдно, что я с ней так плохо обращалась. А если она умерла, как Бэрт? Если да, то в этом частично и моя вина. В основном моя вина. Моя вина.

Мы с Амандой пошли обратно в «Сыроварню», а Шекки и Кроз увязались за нами — чтобы нас охранять, как они сказали. Аманду это рассмешило, но она разрешила им идти, раз уж они так хотят. Мы с ними более или менее помирились, хотя время от времени Кроз говорил Аманде: «Вы нам все еще должны», а она советовала ему завязать узлом.

Пока мы дошли до «Сыроварни», уже стемнело. Мы думали, нам попадет за опоздание — Люцерна вечно говорила, что на улице опасно, — но оказалось, что Зеб вернулся и они уже начали скандалить. Так что мы вышли на площадку и стали ждать, потому что скандалили они в нашей квартире.

Этот скандал был громче обычного. Они уронили или бросили что-то из мебели: должно быть, это Люцерна, потому что Зеб обычно не кидался мебелью.

— Что у них там? — спросила я Аманду.

Она прижала ухо к двери. Она никогда не стеснялась подслушивать.

— Не знаю. Она слишком громко орет. А, погоди. Она говорит, что он трахается с Нуэлой.

— Только не с Нуэлой! Неправда!

Теперь я знала, каково было Бернис, когда мы сказали такое про ее отца.

— Мужики кого угодно трахнут, им только волю дай, — сказала Аманда. — Теперь она говорит, что он в душе альфонс. И что он ее презирает и обращается с ней по-свински. По-моему, она плачет.

— Давай не будем больше слушать, — сказала я.

— Ладно.

Мы прислонились спиной к стене и стали ждать, пока Люцерна зарыдает. Как обычно. Тогда Зеб выбежит из квартиры и хлопнет дверью и вернется только через несколько дней.

Вышел Зеб.

— Пока, царицы ночи, — сказал он. — Будьте осторожны.

Он шутил с нами как обычно, только веселья в этих шутках не было. Он был мрачен.

Обычно после ссор Люцерна падала на постель и рыдала, но в эту ночь она стала укладывать вещи. Она укладывала их в розовый рюкзак, который когда-то восторгли мы с Амандой. Места в нем было мало, так что скоро Люцерна перестала собираться и зашла к нам в отсек.

Мы с Амандой притворялись, что спим — на тюфяках, набитых мякиной, под лоскутными одеялами из джинсовой ткани.

— Рен, вставай, — сказала Люцерна. — Мы уходим.

— Куда? — спросила я.

— Домой. В поселок «Здравайзера».

— Прямо сейчас?

— Да. Что ты смотришь? Ты этого всегда хотела.

Это правда, что я раньше тосковала по охраняемому поселку «Здравайзера». Но давно. С тех пор как появилась Аманда, я про него почти не думала.

— А Аманда тоже с нами пойдет? — спросила я.

— Аманда останется здесь.

Мне стало очень холодно.

— Я хочу, чтобы Аманда пошла с нами.

— Не обсуждается, — сказала Люцерна.

Похоже, снова случилось что-то из ряда вон выходящее: Люцерна переборола парализующее заклятие, наложенное на нее Зебом. Она переступила через секс, как переступают через сброшенное платье. Стала решительной, резкой, деловитой. Может, она и раньше такой была, когда-нибудь давно? Я не помнила.

— Но почему? Почему Аманде нельзя?

— Потому что ее не пустят в «Здравайзер». Мы там получим обратно свои личности, а у нее нет никакой, и у меня уж точно нет денег, чтобы ей купить. Ничего, о ней тут позаботятся, — добавила она, словно Аманда — котенок, которого я вынуждена бросить.

— Нет! — сказала я. — Если она не идет, я тоже не пойду!

— И где же вы будете жить? — презрительно спросила Люцерна.

— Останемся у Зеба, — сказала я.

— Его и дома-то не бывает. Никто не позволит двум маленьким девочкам болтаться без присмотра!

— Тогда мы поселимся у Адама Первого. Или у Нуэлы. Или у Катуро.

— Или у Стюарта Шурупа, — с надеждой сказала Аманда. От полного отчаяния — Стюарт жил одиночкой и был нелюдим.

Но я уцепилась за эту идею.

— Да, мы будем помогать ему делать мебель, — сказала я. Представила себе всю нашу жизнь — мы с Амандой собираем обломки материала, пилим, заколачиваем гвозди, поем за работой, варим травяной чай…

— Вас там никто не ждет, — сказала Люцерна. — Стюарт — мизантроп. Он вас терпит только из-за Зеба, и все остальные тоже.

— Мы пойдем к Тоби, — сказала я.

— У Тоби и без вас куча дел. Все, хватит. Если Аманду никто не подберет, она всегда может вернуться к плебратве. Так или иначе — ее место там. Давай, быстро.

— Мне надо одеться, — сказала я.

— Хорошо. Десять минут.

Она вышла.

— Что делать? — прошипела я, одеваясь.

— Не знаю, — шепнула в ответ Аманда. — Если ты окажешься там, она тебя никогда не выпустит. Эти охраняемые поселки — как крепости, как тюрьмы. Она не позволит нам встречаться. Она меня ненавидит.

— Мне плевать, что она думает, — прошептала я. — Как-нибудь да выберусь.

— Мой телефон, — шепнула Аманда. — Возьми с собой. Будешь мне звонить.

— Я придумаю, как тебя туда протащить, — сказала я и беззвучно заплакала. Я сунула фиолетовый телефон в карман.

— Рен, поторопись, — сказала Люцерна.

— Я тебе позвоню! — шепнула я. — Мой папа купит тебе личность!

— Не сомневаюсь, — тихо сказала она. — Держись, ладно?

Люцерна металась по большой комнате. Она выдернула из горшка на подоконнике чахлый помидорный куст. На дне горшка оказался пластиковый пакет с деньгами. Видно, она прикарманивала выручку с «Древа жизни» — от продажи мыла, уксуса, макраме, лоскутных одеял. Настоящие деньги вышли из моды, но все еще использовались для разных мелких покупок, а вертоградари не принимали электронных денег, потому что не пользовались компьютерами. Значит, Люцерна откладывала деньги на побег. Все-таки она не такая тряпка, какой я ее считала.

Она схватила кухонные ножницы и отчекрыжила свои длинные волосы прямо у шеи. Звук был, как будто открывают застежку-«липучку», — сухой, царапающий. Волосы она бросила на столе посреди комнаты.

Потом взяла меня за руку, выволокла из квартиры и потащила вниз по лестнице. Люцерна никогда не выглядывала из дому после захода солнца из-за пьяных и нариков на улицах, грабителей и плебратвы. Но сейчас она словно раскалилась добела от гнева: тронь ее — и тебя долбанет током. Прохожие расступались, словно мы были заразные, и даже «косые» и «черные сомы» нас не тронули.