Милосердные - Киран Миллвуд Харгрейв

Дверь с громким стуком закрывается за Зигфрид и ее дочкой, и Марен чувствует, что снова может дышать. Кирстен ухает, как сова, хлопнув в ладоши.

– Госпожа Корнет, должна признаться, я не ожидала, что вы дадите ей отпор.

– Я просто сказала, что думала, – говорит Урса, и ее голос тверд, хотя она вся дрожит. Марен хочется ее обнять и укачивать, как ребенка. – Я сама буду решать, с кем мне общаться. Это не ее дело.

– Эти фигурки… – говорит фру Олафсдоттер. Марен кажется, что ее голос похож на изношенную тряпицу. Ее лицо бледное, почти серое. – Я про них и забыла, госпожа Корнет. Это вовсе не… Мне их дали, когда погибли мой муж и сын. Почти у каждой из нас есть такие…

Она смотрит на других женщин, ищет поддержки: все сосредоточенно глядят на свои рукоделия.

– Они совсем ничего не значат. Надо их бросить в огонь и забыть.

Но она не идет к полке, а просто смотрит на Урсу с отчаянием в глазах.

– Это ваш дом, фру Олафсдоттер, и вы сами решаете, как его украшать. Я никогда не позволю себе хозяйничать в чужом доме. Мне самой было бы неприятно, если бы кто-то начал хозяйничать у меня.

– А как же Марен? – говорит Эдне.

Марен бросает на нее колкий взгляд.

– Я просто ей помогаю.

– Кто эта женщина? – спрашивает Урса, и Марен с радостью отмечает, что в ее голосе слышится явственная неприязнь.

– Она помогает пастору Куртсону в церкви, – говорит Кирстен. – И, как я понимаю, теперь еще и шпионит для вашего мужа.

Больше никто, кроме Кирстен, не осмелился бы такое сказать, но Урса смеется, и ее смеху вторят приглушенные смешки, пробежавшие по скамьям. Сердце Марен сжимается от острой ревности.

– Не беспокойтесь о ваших фигурках, фру Олафсдоттер, – говорит Кирстен. – Урсуле они не мешают, и она знает своего мужа уж всяко лучше, чем Торил Кнудсдоттер.

На этот раз Урса не смеется. На ее гладком лбу появляется хмурая складка.

– Что там за подарки? – спрашивает Эдне.

Фру Олафсдоттер не торопится заглянуть в корзинку, и Кирстен сама подходит к столу. Она склоняется над корзиной, фыркает и вынимает крест, скрученный из водорослей и бечевки: точно такой же, как те, что Марен видела в доме Торил.

– Тут их примерно две дюжины. Хватит на всех.

Она бросает крест Марен, и та машинально ловит его на лету. Ловит и сразу же убирает в свой сверток, чтобы как можно быстрее выпустить его из рук. Как и слова Торил, сказанные на прощание, этот крест вовсе не кажется благословением. Скорее угрозой.

Обычно по средам гостьи фру Олафсдоттер засиживаются допоздна, но сегодня у Марен нет ни аппетита, ни желания общаться. Поэтому она сразу кивает, когда Урса, неловко заерзав на месте, наклоняется к ее уху и шепчет:

– Может быть, пойдем домой?

Мама беседует с Эдне, и Марен с Урсой уходят вдвоем. Когда они поднимаются со скамьи, все разговоры вмиг умолкают; когда идут к выходу, их провожает приглушенный шепот. Фру Олафсдоттер садится, сгорбившись, на свое место и смотрит вслед Урсе глазами загнанного зверя.

У двери своего дома Урса нерешительно замирает, напряженно прислушиваясь. Марен тоже прислушивается, слышит раскатистый низкий голос – это наверняка комиссар, – и еще один, женский. Марен хорошо знает этот приторно-сладкий и в то же время надменный тон: Торил. Урса пятится, но ступенька скрипит у нее под ногой, и голоса в доме сразу же умолкают. Раздается грохот тяжелых шагов, дверь открывается, и на пороге стоит комиссар Корнет, мрачный как туча.