Герцеговина Флор - Виталий Павлов

Они топчутся у меня под окном, и только когда они уходят, я начинаю кричать. Истошно. Обо всем. Меня никто не слышит, но мне этого и не надо. Крик приносит мне облегчение. Я живу этим криком, дышу. И только потом, надышавшись, засыпаю.

Помню, как когда-то в детстве я думал, что в жизни можно успеть всё.

Полетел в космос первый человек… Буду космонавтом.

Хоккеисты выиграли у канадцев… Потом стану хоккеистом.

Первые операции на сердце… А когда постарею, буду оперировать.

Эй, кто эта красивая женщина? Кинозвезда… Когда буду сниматься в кино, женюсь на ней!

Я успею быть кем захочу. Буду разносторонне знаменитым. Увижу все страны, буду охотиться в саванне, открою Северный полюс, дойду до него пешком…

Как, уже открыт?!! Когда? Кто успел?

Вот это открытие! Значит, полярником я уже не буду. А кем же буду? Или кем же я стал? И кем я еще успею стать? И успею ли стать вообще кем-то? Нет, наверное, в жизни по-настоящему можно стать кем-то только один раз.

Один?

Как прекрасно быть ребенком и верить во все свои мечты. Я завидовал Кырле. Он сделал выбор. Уехал. Я утешаю себя: ему было легче, с ним была Ира.

Я часто вспоминаю этот день. День, когда я прозевал конец каникул.

Я кричу об этом каждую ночь. Каждую ночь думаю о ней, хочу позвонить, набрать номер ее телефона и сказать: это я.

Хочу, но не могу. Я не могу звонить людям больше, чем через неделю. Неделя — такой огромный срок в жизни. Я боюсь задать глупый вопрос. Позвать кого-то к телефону, а он уже там не живет. Спросить, как чувствует себя мой школьный учитель физкультуры со светло-голубыми глазами, а он уже не живет…

Я прячу свой голос в тетради, чтобы когда-нибудь кто-то смог открыть их и все понять. Нет, не кто-то.

Она.

Чтобы она открыла эти тетради и все поняла.

Я пишу каждый день, каждую ночь. Я прокручиваю все снова и снова. Всё, с самого начала. Пытаюсь разобраться, что произошло за эти годы? Почему, отложив однажды гитару, я вдруг снова оказался на ярко освещенной сцене. Не на эстраде в старом актовом зале бывшей мужской гимназии. Не в школе, а здесь, в ресторане. Я вписывал в тетрадь людей, а вечером видел их в зале. Они двоились, как раздвоился когда-то я сам. Те, кто жили в тетради, очень походили на настоящих людей, но были совсем другими. Я их придумывал сам, как придумывал и себя. Мне странно было разговаривать с ними, ощущать их во плоти. Уже было непонятно, я их придумал, и они ожили, или они все-таки были раньше? Меня удивляло, что в жизни они поступали не так, как придумал я. Радовало, когда делали то, что написал я. Это увлекало меня более всего.

Нас отпустили в очередной отпуск.

Это так называлось — очередной. На самом деле это был мой первый отпуск за последние пять лет.

Меня отпустили. Я был отпущен от музыки, от дороги, знакомой до мелочей, от друзей, от денег.

Я был отпущен.

Целыми днями я бродил по городу, ожидая встречи. Я знал, что должен столкнуться с ней на улице. Я знал эту улицу, знал место, где это должно произойти. Бродил по ней с утра до вечера. Знал, что мы столкнемся случайно, будто живем вовсе не в этом городе. Дни шли, но этого не происходило.

Видимо, город очень хорошо знал меня.

Я сидел на длинной скамейке бульвара, где вечерами, когда-то давно, собиралась наша компания. Мне казалась, что эта скамейка стояла здесь вечно, как казались вечными те встречи на бульваре. Сейчас я уже не понимал, было это на самом деле или все это я придумал…

Рыжий Фукс приносил приемник. Над головой в темноте трещали каштаны, выпуская коричневые ядра на мостовую. Белая стрелка на шкале волн ползла влево. Поближе к Лондону.

Наверное, все начиналось здесь. На этой скамейке.

Меня забрили в миллионную армию битломанов. Забрили транзисторным приемником «ВЭФ Спидола-10». На нас показывали пальцами, нас называли патлатыми, на нас жаловались в школу. Туда вызывали наших родителей, чтобы выяснить, откуда все это у нас. Длинные волосы, хороший английский язык и пиджаки без воротников.

Мы слушали их голоса, прорывающиеся сквозь треск эфира, слышали крики поклонников и представляли, как они двигаются по сцене, как подходят к микрофонам, настраивают инструменты, включают аппаратуру. Мы представляли аппаратуру — небольшие черные ящики с диагональной клеткой, с тремя латинскими буквами «VOX». Мы фантазировали. Представляли, что в тот или другой момент делает Джон, как играет левша Пол, как бьет по тарелкам Ринго. Мы ждали приезда Джорджа из Индии и пели. Пели их песни. Мы знали их лица, как лица соседей по лестничной клетке. Они снились мне. Я разговаривал с ними… Естественно, по-английски.

О, май диа фрэнд Пол… Как вам наш городок? Вы удивлены, что вас так хорошо знают у нас? А я удивлен, что вы знаете меня. Мы стояли с ними в подъезде. Я пел им… Пел все. Начиная с «Она тебя любит…»

She Loves You Е-е-е…

Я был болен.

Заболел на этой самой скамейке двенадцать лет назад. Разве мог я тогда подумать, что спустя годы я каждый вечер буду доставать из металлического ящика точно такой же битловский «VOX» и включать в него свою, точно такую же, маккартневскую гитару в виде скрипки? И сердце мое будет продолжать так же размеренно биться, и ничто внутри у меня не вспыхнет. Я выздоравливал? Ведь двенадцать лет назад одно упоминание об этих ребятах возбуждало меня.

А сейчас? Что же произошло за это время?

Как колотилось у меня сердце каждый раз, когда кто-то говорил мне, что я похож на Джорджа! Эй, скажите, я похож на него? Остановитесь! Дождь? Нет, не замечаю. А вы не замечаете, похож я на него или нет? Кто это? Один из Битлов. Нет, не тот, которого недавно убили. Хотя, может быть, на него я тоже немного похож. Ведь что-то умерло внутри меня.