Долгожители - Владимир Маканин

Напротив Аглаи Андреевны сидит маленький заикающийся человечек из хозобеспечения.

– М-мне л-лично все равно, – повторяет он. – В-выби-рай-те…

Шторы, что он принес, лежат в двух вариантах: качество превосходное, но одни потемнее, другие понаряднее. Приглядевшись и в пальцах помяв, Вика говорит Аглае Андреевне, что, если ее мнение чего-то стоит, она бы выбрала вариант посветлее: что вы, что вы, в них нет и тени легкомыслия.

– С-солидные, – подтверждает заикающийся человечек.

И не замечает, что, хваля, Вика одновременно подмигивает Аглае Андреевне: мужичок-де хитроват и вкрадчив, не лукавит ли? – на что величавая, как богиня, Аглая Андреевна тут же реагирует и говорит строго:

– А принеси-ка, хитрец, нам еще шторы. Мне не нравятся оба варианта.

Заикающийся маленький человечек уходит и вскоре же приносит новые два варианта; он как гном – в дверях возникает движущаяся гора штор, под которыми видны коротенькие ноги. Принесенное аккуратно раскладывается на два кресла – гномик устал, он мокр и очень слышно дышит.

– В-вот эти, – говорит он, – лучше нет. Д-дорогие оч-чень…

– Вот эти директору и подойдут, – произносит Аглая Андреевна, как бы решив разом, однако шторы для приемной, с Викой перемигнувшись, Аглая Андреевна бракует вновь. Гномик отсылается еще раз. Он приходит с новой парой, и новый пот ручьями бежит с его мелкого и маленького лица. В принесенном сразу и без трудов угадывается столь же бесспорный вариант для приемной. Красивое видится само, а все же Вика угадывает первая; и вот, окутанная полосой штор, как полинезийская женщина в свадебно-боевом наряде, Вика подходит к окну. Солнце на ткани без промедления начинает играть. Вика подымает руку – и ткань попадает в позицию «на просвет», после чего становится бесспорным, что цвета новых штор не только соответствуют стилю приемной, но также подходят к лицу Аглаи Андреевны и даже к розе, что цветет в своем углу не переставая, – замечательно! Женщины в восторге.

– Почему сразу эти шторы не нес? – смеется Аглая Андреевна, выговаривая гномику, впрочем добродушно. – Неужели хотел всучить что похуже?

– Я ж не ж-ж-женщина, не знаю, – прожужжал тот.

– Все ты знаешь! – корит его Аглая Андреевна, а он по частям и со вздохами (тяжело!) начинает уносить забракованное к себе в хоромы.

И только-только Вика подумала, кого бы это (может, Митю?..) позвать в помощь, чтобы повесить шторы взамен старых, как стук в дверь – и надо же! – входит молодой Санин. Вика бы присвистнула, если б умела. Нюх, слов нет.

– Вы очень кстати, – говорит Аглая Андреевна. – О поездке мы побеседуем после, а пока не поможете ли со шторами?

Санин улыбается и, разумеется, красиво разводит руки – весь, мол, к услугам! Ох и мальчик, уж эти его голубенькие глазки – именно что перевоплощение; подумать только, что такой галантный молодой человек лунной ночью гонялся по палубе, как псих, за сквернословящим попугаем.

– Начнем с головы? – Санин распахивает стремительно дверь, и все трое проходят в кабинет директора.

В отсутствие хозяина кабинет кажется и просторным, и приятно доступным, – вероятно, последнее и придает смелость, иначе отчего же Санин так мальчишничает: проходя мимо, он плюхается в кресло директора, делает лицо сатрапа и басит:

– Всех уволить!..

Впрочем, он тут же вскакивает – и к делу: влазит на подоконник, предварительно закидав его газетами, чтобы не наследить. Он вешает шторы – двигает руками старательно, быстро и неожиданно ловко, а Аглая Андреевна и Вика, шторы подавая, смотрят на него снизу вверх, откуда, длинноногий, он кажется еще более рослым. Солнце то скрывается за движениями его рук, то вновь распахивается с яркой силой, а сам Санин, прилаживая, то меркнет, то вспыхивает. Шутит, даже и паясничает он на этот раз более удачно; в точно выбранную минуту он, как детям, делает им сверху козу:

– Женщины! Утю-утю-утю-утю… – И хотя это совершенно бессмысленно, но почему-то смешно, и женщины – обе – смеются.

Вика машет на него рукой:

– В их отделе большие шутники, вы же знаете, Аглая Андреевна!..

Закончив, Санин легко спрыгивает, и все трое переходят теперь в приемную. Вика перенесла газеты, подоконник застилается; после чего молодой Санин, вновь влезший, вешает шторы еще и быстрее, чем те, так как к ловкости добавился опыт. Закончив, спрыгивает. И вот, не скрывая некоторого возбуждения, две женщины и молодой мужчина любуются шторами там и здесь: они переходят из приемной в кабинет, а из кабинета возвращаются в приемную. Они оценивают. Они говорят друг другу, что и там и здесь – здорово!

И даже непонимающий гномик из хозчасти, перетаскавший наконец к себе забракованные шторы и от трудов весь еще мокрый, стоя у дверей, тоже произносит:

– 3-здорово!

И кабинет, и приемная выглядят нарядными, помолодевшими. Свежие краски дают свежее ощущение – новизна! Молодой Санин по-суздальски бьет рука об руку, стряхивая будто бы многотрудную пыль с ладоней, и говорит:

– Ну, Аглая Андреевна, если и после этого вы не напоите работягу своим чаем, я уж тогда и не знаю. Это будет… как бы вам сказать…

И он делает гримасу стилизованного гнева.

– Напою. Напою… – Аглая Андреевна улыбается. – Но знаете ли, мой чай надо ценить.

– О вашем чае, Аглая Андреевна, легенды ходят!

И сумел-таки – и ведь быстро, и как аккуратно занял освободившееся место.

Вика, чуть надувши губы, направляется помыть чашки, так как баба Даша, технический работник, куда-то ушла, но чуткий Санин, с кресла мигом взметнувшийся, идет следом за Викой поставить чайник и, стало быть, тоже вложить труд. Вика ему на ходу показывает – чайник в бытовке, знай на будущее, – и Санин идет за ней, и какими же твердыми шагами перемещается он по бытовке, прихватив сверкающий чайник. Мельком взглянул на свое отражение в зеркале и вот уже подставляет чайник под мощную струю воды. Вика занервничала: с чашками она возвращается чуть позже и видит эти разлитые на паркете квадраты света, по которым смело ступает Санин, новый человек, а солнце пьянит и буквально заливает приемную, врываясь меж раздвинутых штор.

За чаем, самоутверждения ради, Вика развивает одну из своих излюбленных тем: нынешние мужчины – ничтожества:

– …Я сужу по своему мужу, а он, поверьте, совсем не хуже других; их всех надо бы за колючую проволоку. Изолировать. И выпускать только в дни спаривания.

В голосе Вики печаль и насмешка одновременно: ей иногда очень даются такие минуты.

Теперь Вика втягивает Санина, ей необходимо (она это чувствует) его втянуть:

– Ваше поколение так и живет: ваше поколение все берет с лёта. Что ж! У вас крылья, у нас – дети…

Молодой Санин защищается с обаятельной улыбкой:

– Да что вы напали! И ведь не виноват я, что мне двадцать четыре года…