Правда жизни - Грэм Джойс

Они так и не решили, как же все-таки сестрам вместе воспитывать Фрэнка. Марта как-то даже объявила при всех, что, «пока он из пеленок не вышел», она берет его на себя. У нее хватало для этого сил и сноровки, и если бы дочери просто, как всегда, приходили к ней, тогда бы и помогали.

– Подмога была бы – где пошьете, где почините да постираете и все такое, – вот чего ждала от них Марта.

В конце концов, и на Кэсси можно было рассчитывать, когда она была в своем уме, да и Бити пока жила с ними. Впрочем, Марта старалась не перегружать Бити, которая весь день была на работе да еще ходила в вечернюю школу. Хотя война закончилась, завод «Армстронг-Уитворт» оставался на военном положении. Бити трудилась клепальщицей: сверлила отверстия – тысячи отверстий, – ставила подбойки, формовала головки. Но она не только собирала бомбардировщики – по словам Марты, Бити была «сильно умная», поэтому она еще и училась в Союзе образования рабочих.

Профсоюзные деятели на авиазаводе уже давно заметили у нее эту нездоровую тягу к знаниям и уговорили подлечиться, записаться на курсы науки, истории и философии. Бити поступила на курсы, как доброволец идет в клинику по испытанию новых лекарств, но лечение, казалось, лишь усилило первоначальные признаки болезни. Она приходила домой с головой, переполненной мыслями, и каждая из них влекла за собой все новые жгучие вопросы.

– Охота же людям голову тебе забивать ерундой всякой, – сказала как-то Марта, помешивая угли кочергой. – И к чему это все?

– А мне так нравится, – откликнулась Кэсси. – Так интересно, когда Бити про все это рассказывает, хоть я и не понимаю ничегошеньки.

Кэсси переступала с ноги на ногу взад-вперед, Фрэнк вольготно умостился у нее на плече. Она только что кормила его грудью, и платье ее было расстегнуто, она пыталась обхватить малыша рукой, постукивая его пальцами по спине.

– Никто мне голову не забивает, – возмутилась Бити, поджигая щепку от огня, чтобы прикурить. – Просто война кончилась, и теперь все будет по-другому. Все от нас зависеть будет. А если мы будем сидеть сложа руки, то и винить некого.

Бити говорила в общем, но думала о конкретном. Конкретным было то, что в Союзе образования рабочих она пригубила серебряную чашу учения. Это был кубок, до краев наполненный пьянящим напитком – отопьешь чуть-чуть, а он тут же снова полон. Утолять жажду можно было вечно.

Марта снова тяжело опустилась в кресло под тикающими часами из красного дерева.

– Не понимаю я, какой от этого прок, да и где ты деньги возьмешь, чтоб дальше учиться?

– Мама, это профсоюзная школа. Для рабочих, таких, как мы. Если экзамены пройдешь, могут стипендию дать. В специальный колледж для рабочих. В Оксфорде.

– Да там одни приезжие и ворюги.

– В Ковентри тоже воров хватает, – весело вставила Кэсси. Малыш Фрэнк рыгнул в знак искреннего согласия.

– А мы-то тебя будем видеть? – спросила Марта, потому что все дело было как раз в этом. Марта была совсем не против самосовершенствования: двигаться вперед можно, но только не забирайте моих девочек, моих лисичек и моих зайчат, ведь они – все, что у меня есть.

– Ну, мам, я на выходные каждый раз домой буду приезжать. По субботам и воскресеньям. Это недалеко. Не так далеко, как Лондон.

– И не так далеко, как Тимбукту.

– А где это, Тимбукту? – полюбопытствовала Кэсси.

И неважно было, что Оксфорд всего в пятидесяти милях от Ковентри. Просто он не входил в планетарную систему Марты, а ей необходимо было, чтобы ее спутники-дочери вращались по близкой орбите. Все остальные – по своему желанию – жили в нескольких минутах ходьбы от материнского дома, кроме Юны, которая вышла замуж за фермера, да и до фермы можно было легко доехать на велосипеде. Бити была первой дочерью, пожелавшей так отдалиться.

Тут было кое-что еще – от Марты такое никогда не ускользало. По своему опыту Марта знала: кое-что еще – это обязательно мужчина. Марта чувствовала невидимое и утаиваемое присутствие мужчины с такой же легкостью, с какой она беседовала с призраками у двери. Они тоже маячили за спинами ее дочерей подобно фантомам, отчего девушки вдруг начинали капризничать, вести себя непредсказуемо и подолгу вглядываться в пламя камина. Она видела это в ту пору, когда молодая Аида еще не вышла за своего фрукта, в том, что случилось с Эвелин и Иной, которые так и остались старыми девами, в браке Олив и Уильяма, Юны с ее простоватым фермером и, конечно, у Кэсси, стоило только мимо дома прошагать человеку в военной форме.

Удивительно, рассуждала Марта, мужики – как слепые. Куда им что-нибудь заметить, хвост задерут и ничего и никого, кроме самих себя, знать не знают. А вот бабы их насквозь видят. У мужика, когда его страсть охватит, вырастает загривок, как у кабана, – и вот он топает неуклюже, натыкаясь на стены, и проходу в дверях другому парню не даст. Ей было даже немного жаль, что полный достойнства мужчина может мигом обратиться в клоуна, едва почуяв запах женщины.

И ведь они никогда не понимают, что из них веревки вьют. Как легко бабе мужика окрутить: тут нужное словечко бросить, там плечом повести. Она видела, как дочери проделывают это: все те же глупости, но парни все равно ничего не замечали.

Правда, Бити была самой сдержанной. Выглядела она вполне ничего, но, на вкус Марты, была тонковата в бедрах. Она не торопилась, считая, что лучшее – впереди. Но, так-то оно так, а дожидаться этого лучшего было нелегко. Наверное, Аида правильно сделала, что вышла за своего шотландца, – хоть и не красавец, зато честный. И Олив, выйдя за своего развеселого, но надежного Уильяма, с его скромной мечтой открыть овощную лавку. И Юна, от мужа которой несло хлевом. Марта знала, что у лучшего обычно и загривок крепче.

Марте хотелось спросить у Бити: «А как тот парень? Он тоже пойдет с тобой в профсоюзную школу?» Но она не могла произнести этих слов – считалось, что никакого парня нет. Ни о каком парне даже не упоминалось, и самым верным способом не получить никакого ответа было бы спросить Бити раньше, чем она сама созреет для разговора. Поэтому Марта сказала: