Малая Пречистая - Василий Аксёнов

– А-а-а.

– Узнал?

– Нет. Бич, ли чё ли, какой? Или вербованный? – ¾ хитрит Прокопий.

– Ну дак конечно, – простодушно отрицает Аграфена.

– Ну дак а кто? – пытает он.

– Костя! – торжественно объявляет она.

– Какой Костя?

– Какой, какой! Один у нас такой. Чекунов.

– Да иди ты! Шурин, значит, – удивляется якобы Прокопий.

– Марью жалко… хошь и брат, – вздыхает Аграфена.

– Не разрыдайся.

– Прокопий.

– Чего?

– Жара-то такая – роёв, наверное, повылетало…

– Наверно. В город не надо было…

– Жалко.

– Жалко у пчёлки знашь где… Чё теперь – бегать по тайге за ними, собирать?

– А хошь и бегай, собирай. Связался с этой пьянкой! Давно бы уж…

– Приедем – и бегай. Носись на здоровье хошь всю ночь… Но только ботало надень на шею, чтоб потом искать тебя было легче – к утру-то куда ускачешь… до китайской границы. – Прокопий разгладил под собой сморщившийся брезент, разгладив, добавил: – Говорил же, Витьку на пасеке оставить, и следил бы.

– Ага, твоёва Витьку и оставишь. У Витьки одни девки науме… Весь в тятю своёва, голимый…

– Аграфена, Аграфена! Смотри-ка, кобыла-то чё утворят!

– Тьфу на тебя! Ты, мужик, чё-то чем старе, тем дурне становишься, ага.

Плюнув на личинку сетки-накомарника, Аграфена отвернулась, а Прокопий – тот живо и без шороха достал из внутреннего кармана пиджака распечатанную бутылку портвейна, скрыл её под сеткой, затем, вынув зубами бумажную затычку и перехватив её в руку, тихо приложи лея, между глотками отстраняя ото рта посудину и приговаривая:

– Смотри, смотри. Экая прорва, ни стыда в ней и ни совести – прямо в лицо-то людям. И откуда чё?! Ты глянь-ка!

Аграфена, бранясь, опять плюётся.

Прокопий, насытившись и заткнув бутылку, хоронит её на место, затем, стегнув вожжами, понукает лошадь:

– Нну-у, пошла. Хватит уж тебе, а то и нутренности на дороге все оставишь.

Кобыла чуть лишь ускоряет ход, но вскоре возвращается к своему прежнему неторопливому шагу. Колёса телеги, повизгивая на осях, проваливаются в глубокие колеи, медленно из них выкатываются и оставляют на траве узкий, мокрый след.

– В осиннике вон, в земле-то ещё влага держится.

– А?!

– Ты чё, баба, уснула, ли чё ли? Я говорю, в колеях, поглубже где, вода ещё стоит.

– Ну дак а чё ты хошь: осинник – в ём так от веку… раз в ём Июдаудавился, оттого и сырось.

Тоненько нудит гнус. Где-то в ельнике, потея, долбит дятел. Из усохшего пырея вылетают мелкие пичуги, спасающиеся в нём от пекла и от ястребов. А возле самого солнца висит коршун и, уже отчаявшись, похоже, просит у неба пить. Пить ему небо не даёт – раз вёдро.

Перед крутым подъёмом на сопку Аграфена поворачивается к Прокопию и спрашивает:

– Мне слазить?

Не спроси Аграфена, промолчал бы и Прокопий, но…

– А чё, подсказывать всё надо!.. Кобылёнка бы себя-то, дай Бог, как вташшыла.

Женщина спрыгнула с телеги и, придерживаясь за неё одной рукой, другой – обмахивая лицо сдёрнутой с головы сеткой, засеменила следом. На горе снова забралась на воз, шумно отпыхиваясь и, накидывая сетку, забормотала:

– Ой… батюшки мои… ой, душа-то чуть было ни вон… ох, живот-то чуть не отвалился…

– Ну, уж не помирай. – Прокопий так ей. – Тебе полезно изредка размяться.

– Ой… потом-то как сразу прошибло… Полезно! Не девочка уж, наверно.

– Не наверное, а точно… да и давно уж.

Телега загремела на спуске. Обдаёт ветерком.

Овод отстал и роем вьётся вдогонку.

– Благодать. Вот так-то бы обдувало – какая бы красота. А то как в котле стоит.

– Да уж.

– Прокопий.

– Ну?

– А еслив комиссия приедет?

– Ну дак и чё, что приедет?

– Как чё! А фляги-то с мёдом?..

– Первый раз, ли чё ли? Чё, ты думать, они в ямку полезут?

– А кто их знат. Поручись-ка. Вдруг надумают?

– Ты, баба, век прожила, а ума ни на грош не накопила, как было в голове дупло вместо мозгов, так дупло там и осталось. Знать, чё им нужно?

Аграфена молчит. Прокопий продолжает:

– Медовуха – вот чё, баба. Она, родимая. Они из-за медовухи из города да по тайге, да нагишом, да по-пластунски поползут, и не смотри, что баре, мать честная!

– Ой да конечно! Все как ты прямо. А может, не приведи, правда, Господи, а новый кто как будет?

– А новый, дак и не человек, у нового, дак и не брюхо, а рузлак заместо брюха, и вливать у него, у нового-то, будто некуда. А хоть и залезут, на ём же, на меду-то, не написано, наш он или государственный, и рот, слава Богу, не раззявит, как ты, и не заорёт: не ихий я – ворованный!.. Аграфена!!

– Ой, сдрешной! Ты чё, ополоумел?

– Смотри, смотри, кобыла-то чё вытворят!

– Тьфу ты!

На сей раз Прокопий дольше не отрывается от бутылки. А управился и говорит:

– Нну-у, пошла, лихорадка.

Освободил лицо от накомарника Прокопий, опустил на колени вожжи и достал кисет с трубкой из кармана. Просыпавшийся на штаны табачок собрал в щепотку и вернул в кисет, остатки смёл. На его небритых щеках и вспотевшем носу повисли разбухшие от крови комары, но, в благодушии, не чувствует Прокопий их.

– Баба.

– Угу.

– Ты слышала, Огурчиковы в городе дом купили?

– За сколь?! – встрепенулась Аграфена.

– За десять тысяч.

– Ой, тошна мне. Да ты чё!

– Я-то ни чё. Ты вот пошто орёшь, как будто режут? Не сообшшыли тебе, чё ли?.. Ну и ну, и как же так-то, баба, а?

– А кто мне?.. Носу всё лето не кажу из огорода. Тебе-то кто сказал?

– В газете было написано, но и по радиу передавали.

– Ага, по телявизеру. О-е-ёй. Вот деньга-то где какая! Только что, зимой – машина, таперича-дом за десять тысяч. Да, умеют люди жить, знают, как из говна выбраться. Нам бы хошь за шесть – за семь где подыскать. Правда, пьёт не так, конечно, он, как…

– Ну, зараза! Что ты будешь делать! Чё это с кобылой нашей сёдня? Взгляни-ка.

– Ты чё, как чокнутый-то, привязался!

– Как это чё? Жаль кобылу. Может, прихворнула? Или объелась чего? Да ты ещё орёшь весь день тут оголтело, а у неё, как в пустой цисцерне, от эха всё, может, там и поотваливалось.