Падение Трои - Питер Акройд

— Герр профессор! Профессор Оберманн! — Молодой человек, как показалось Софии, по виду славянин, махал рукой с дощатого причала Чанаккале.

Оберманн поднял правую руку.

— Им нравится называть меня профессором, и я не вижу в этом вреда.

— Разве ты не профессор?

— У меня нет официального звания. Я профессор не на словах, а на деле. Пойдем. Сходни уже спустили.

Впереди четыре носильщика несли их багаж, низко сгибаясь под тяжестью коробок и чемоданов.

София вдыхала атмосферу незнакомой страны. Пахло пряностями, стадом коз, но она ощутила еще кое-что. Она почувствовала себя менее защищенной. Это место могло принести ей зло.

Пассажиров, спустившихся с парохода, сразу же окружали носильщики и продавцы миндаля, гранатов и сушеных лягушек, они вопили и кричали на непонятном для Софии языке. Но, казалось, они знали или узнавали ее мужа; они расступались, когда молодой человек, встречавший их, стал пробираться сквозь толпу.

— Приветствую тебя, Телемак. Разреши представить тебя фрау Оберманн.

Молодой человек поклонился, но когда София протянула ему руку, он поднес ее к губам, но целовать не стал. София почувствовала, что он не доверяет ей или испытывает неприязнь. Почему?

— Где твои манеры, Телемак? Фрау Оберманн теперь наша греческая богиня. Она прибыла заявить права на свой древний город!

— Нет-нет, Генрих, — это утверждение почему- то встревожило ее. — Я только твоя жена.

— Слышишь, Телемак, как скромны греческие женщины? Муж, молодой или старый, для нее все. А уже потом земля и небо. Где наша повозка?

Этого она не ожидала. Телемак затащил их багаж в заднюю часть древнего фургона, который, возможно, был позаимствован на какой-нибудь ферме, колеса без спиц представляли собой цельные деревянные диски. Оберманн помог ей забраться в повозку, в которой две толстые поперечные доски, крытые коврами, должны были служить сиденьями. На дне повозки она заметила следы соломы и навоза.

— Я бы приказал подать тебе золотую колесницу, София, но сейчас они все заняты.

Возница носил характерную для данного региона феску с белой льняной подкладкой, на белом ободке проступали пятна пота. Он ткнул везшую их пару лошадей заостренной палкой, и они начали медленно продвигаться по улицам Чанаккале.

София сидела рядом с мужем, который широко улыбался и, сняв белую панаму, приветствовал многочисленных владельцев лавок, мимо которых они проезжали. Трое мальчишек бежали за повозкой, выкрикивая: "Хаким! Хаким[4]!"

— Что они говорят, Генрих?

— Здесь, на равнине, я для них великий доктор. У меня есть большая коробка с лекарствами от всех мыслимых болезней, поэтому они обращаются ко мне. Я их лечу.

— Я не знала, что ты обучался медицине.

— Обучался? Разумеется нет. Мне хватает того, что англичане называют здравым смыслом. Я вижу, что у ребенка лихорадка, и даю ему две капли хинина. Вижу анемию и прописываю железо в порошке. Вижу рвоту и даю мел и настойку опия. Здесь нет европейских болезней вроде кори. Они живут здоровой жизнью, как их предки. У меня нет платана, под каким отец медицины принимал больных. Я не Гиппократ. Но имею дело с теми же людьми.

— А ты не боишься заразить их европейскими болезнями?

— Я? Чепуха. Я самый здоровый человек в мире. Добрый день, сэр! — Он приподнял шляпу, приветствуя человека в европейском костюме. — И, помимо всего прочего, мои пациенты приносят мне подарки: монеты и сосуды, извлеченные из земли.