Женщина-птица - Карл-Йоганн Вальгрен

Я поворачиваюсь к сцене. Певец словно вмерз в ледяной конус мутного опалового света; но когда ему удается вырваться за его пределы, он напоминает индийского танцора. Музыка быстрая и агрессивная… интересно, что сказал бы Йоран? Фальшиво, немузыкально… не хватает самого главного: молчания между нотами, верных интервалов, уважения к наследию… он произносил такие слова, даже когда был еще совсем маленьким. Он говорил о музыке и словно вырастал из своего маленького тела, становился одухотворенным… взрослым и серьезным.

Я кошусь на Аниту. На ее лице застыла странная гримаса; она уставилась на певца, и широко открытые глаза ее отливают бронзой. Что-то ее задело… в ней проглядывает звериное, доисторическое безумие… Меня переполняет теплое чувство. Анита, маленькая женщина, пришедшая к нам на курс осенью и повергшая нас в шок своими анархистскими символами, своими цепями и английскими булавками в ушах. Мне хочется защитить ее… кто знает, от чего — от неведомых опасностей, ожидающих нас в ближайшем будущем, от несчастных случаев, от нашей общей выматывающей душу тревоги. В один прекрасный день… скоро, очень скоро — мы уедем отсюда. Главное — держаться друг друга…

В этот же вечер я встречаю Юнаса. Он появляется словно бы ниоткуда: вдруг я обнаруживаю, что он стоит рядом и улыбается загадочно и печально.

— Юнас? Юнас… как ты сюда попал?

— Могу я с тобой поговорить? — спрашивает он. — Только давай выйдем, здесь такой грохот…

Я встаю. Краем глаза перехватываю удивленный взгляд Аниты.

— Что ты сказал? Выйти?

Он кивает и медленно идет к выходу.

Мы стоим в темноте. Грохот и вой инструментов здесь почти не слышны, только голос певца, напоминающий тоскливый прерывистый шепот.

— Что ты хотел?

Голос мой звучит гораздо холоднее, чем мне бы хотелось, и я смеюсь, чтобы не обидеть его.

— Только поговорить… больше ничего.

— О чем? Что-нибудь случилось?

— Нет. Не знаю… Я просто хотел…

Он замолкает, только дышит глубоко; дыхание его чистое и теплое, и я почему-то радуюсь, что он не пьян.

— Я только на выходные, — говорит он. — В понедельник рано утром улетаю. Как услышал про танцы, сразу сюда. Думал, наверняка тебя найду…

Он замолкает, а я улыбаюсь в душе. Он такой же, как всегда — тот же тихий голос, то же неумение выразить свои мысли.

— И как там? — спрашиваю я.

— Замечательно. Просто замечательно. Сейчас готовимся к лету. Придут новенькие, и уже теперь мы будем их всему учить. А ты как? Все в порядке?

— Да… Все в порядке.

— А с этой… как ее? Ну, твоя подруга… Которая появилась уже после меня…

— Анита, — помогаю я ему. — У нас все в порядке.

Мы замолкаем. Он смотрит в землю, короткая челка свисает на лоб. Что он от меня хочет? И что он мне — Юнас? Ничто… мама так сказала: он для тебя — ничто.

Юнас поднимает глаза.

— Я по-прежнему в тебя влюблен, — тихо произносит он.

Это звучит так высокопарно, что я не могу удержаться от смеха.

— Правда. Я говорю правду. О черт, Кристина… ты встречаешься с кем-нибудь?

— Нет… а ты?

— Я-то уж точно нет. Не могу… пока не могу.

Он делает шаг ко мне.

— Ты же знаешь, что у нас никогда ничего не будет, — говорю я.

— Знаю.

Юнас. Он ласково оттесняет меня в темноту и кладет руку на грудь. Я отвожу его руку и кончиками пальцев глажу ладонь. В низу живота начинает дрожать томительная струна. Как бы мне хотелось быть с кем-то сейчас… Юнас. Только один раз. С Юнасом.

— У тебя есть машина? — спрашиваю я.

Он улыбается… странная смесь вожделения и печали.

— Вон стоит, под каштаном.

— Подожди. Я только скажу Аните, что мы уезжаем.

Я возвращаюсь в зал. Группа уже закончила выступление. Анита стоит рядом со сценой и разговаривает с певцом. Диск-жокей поставил новый диск, и зал вновь заполнился танцующими. В стороне несколько девчонок с параллельного курса презрительно поглядывают на Аниту и перешептываются. О чем? Что она выпендривается… что ночью она наверняка его трахнет… что Анита и Кристина неизвестно что из себя корчат. Я улыбаюсь. Это Фалькенберг. Мелочный провинциальный Фалькенберг. Все же им повезло, что у них есть мы с Анитой — иначе о чем бы они сплетничали в понедельник? Я отвожу Аниту в сторону.

— Я исчезаю.

— С кем? С Юнасом?

Я беру ее за руку. Маленькая, свободная, прозорливая Анита… мы похожи друг на друга, как зеркальное отражение — похожи неотличимо, и при этом все наоборот, все перевернуто справа налево… поэтому мы так хорошо и понимаем друг друга.

— Я пошла, — говорю я. — Позвони завтра, и я все расскажу.

Я нежно жму ее руку… бессмысленно нежно, словно бы она была фарфоровая, эта рука — и иду к выходу.

Мне не показалось — в весеннем воздухе и в самом деле прячется лето. Запахи вереска, земли с полей, оттаявших водорослей, темной сетью покрывших берег. В темноте тихо и многозначительно, как невысказанные слова, парит невидимая паутина морской влаги. Я на секунду задерживаюсь у выхода — мама наверняка не легла, сидит и ждет меня. Сегодня ей придется ждать долго… Приглушенные звуки музыки. Музыка… запахи… влажный морской воздух… что все это значит? Я трогаю колечко — я получила его от мамы в подарок, когда мне исполнилось семь лет, как раз в тот день, когда люди высадились на Луну. Колечко давно уже мало; я ношу его на цепочке на шее. Кольцо… сердце… птица… какие-то символы, о значении их можно только догадываться. Странное ощущение в животе — начало чего-то нового? Ночью, думаю я. Сегодня ночью должно что-то произойти… Под каштаном я вижу Юнаса — он стоит и ждет. Его волосы неестественно блестят, как и лак на его машине…

Я, стараясь не шуметь, закрываю наружную дверь. В квартире темно, контуры предметов еле угадываются, как в воде. Я смотрю на часы — полпятого… двадцать четвертого апреля 1980 года. Я прислушиваюсь. Ничего — только тихое жужжание холодильника, все неподвижно, словно холодильник жужжал-жужжал и заморозил всю квартиру. Мама наверняка сидела там, наверху, и ждала до последнего, пока ее не сморил сон. Скоро уже рассветет… я выиграла в этой борьбе на изматывание противника, выслушивать все упреки буду завтра.

Я снимаю куртку и туфли и прислоняюсь к стене. Опьянение накатывает на меня крупными волнами. Перед тем, как лечь, мы с Юнасом выпили у него дома почти полную бутылку виски. А потом я ушла… Что я чувствовала? Разочарование, что нам не удалось приблизиться друг к другу? Словно тонкая пленка между нашими телами, и порвать ее мы не могли, как ни старались. Ничего не осталось от этой ночи. Только его семя… я и сейчас чувствую, как оно вытекает из меня и прохладным студенистым комочком скапливается в трусах.