О суббота! - Дина Калиновская

— Высыпь наконец картошку, что ты с ней носишься? Вот ящик!

— Подожди, выслушай меня. Я пришел просить тебя оставить все так, как было последние пятьдесят шесть лет. Пятьдесят шесть лет у тебя был один брат и у меня был один брат. Я не спал всю ночь, я думал, что нам делать.

— Ты думай, что тебе делать, — пробормотал Моня, припертый к газовой плите.

— Подожди! Чем Гриша занимался эти пятьдесят шесть лет, ты знаешь? И я не знаю. А если мы спросим его, ты уверен, что он обо всем скажет правду?

«То, что Зюня говорит, вполне вероятно: Гришин приезд может каким-то образом усложнить жизнь детям…» — подумал Моня, но открывшаяся вчера возможность увидеться с Гришей уже слилась со всеми его чувствами, и отказаться от встречи он не мог.

— Ну, Моня?

— Что — ну? Я не знаю, чего ты от меня хочешь!..

— Ты не знаешь! Ты не знал, что делал, когда за какую-то ерунду избил мальчика до полусмерти, ты не знал, что делать, когда он удрал, теперь ты не знаешь, что делать, когда ему взбрело в голову явиться! Но я знаю. Я пошлю телеграмму, Моня.

— Какую телеграмму?

— Международную телеграмму от твоего имени.

— Чтобы он не приезжал?

— Чтобы он подождал до будущего года. Он уехал — кого-нибудь спрашивал? Теперь он прибывает, тоже никого не спросив!

— Через год кого-нибудь из нас может уже не быть.

— Значит, такова судьба.

— Гриша решил приехать, и я не могу сказать ему: «Не делай этого!» Потому что его желание увидеть нас естественно. А то, что говоришь ты, очень серьезно, но разве я могу тебе помочь? Разве я могу пойти против того, на что надеялся всю мою жизнь? — монотонно и тихо, как самому себе, пробубнил Моня.

Но Зиновий Захарович услышал все до единого слова.

— А я так и знал!

— Я бы тоже на твоем месте защищал свое дитя телом своим от любой неприятности, Зюня.

— Я пошлю телеграмму!

— Нет, Зюня, я ведь сказал — нет, ты этого не сделаешь.

— А если я сделаю?

— Прокляну в синагоге, — устало понурился старший брат.

— О! — презрительно воскликнул Зюня и стал ходить по кухне большими шагами.

— Больше я ничего не смогу сделать, Зюня… Больше нам с Гришей нечем защититься…

«Бедный Зюня, он конечно же не спал всю ночь, у него совершенно больные глаза. Бедный Зюня, он всегда оставался средним братом, даже когда пропал Гриша, он оставался средним. Бедный Зюня, от него всегда больше требовали, чем ему давали… И что делать, он всегда был из тех людей, с которыми почему-то приятно быть жестоким. Бедный, бедный мой брат!..»

— Высыпь картошку, что ты, в самом деле, в нее вцепился? А я… Подожди, я забыл, зачем пришел… Стакан!

— Что же будем делать, старший брат?

— Ничего! Разве что припасать хорошее вино!

— Перестань прикидываться дурачком!

— Купить хорошее вино и ждать — разве глупость? Ждать и предвкушать радость великую!

И Моня открыл кран. Задрожала труба, струя вырвалась, толкнулась в старинную раковину, потом в стакан, выскочила из него сумасшедшим фонтаном, оплескала пол и стены, брызги полетели по всей кухне, оросили пространство.

— Зачем ты так сильно пустил?!

— Люблю!

И понес в мокрой руке, торопясь и шаркая, стакан с холодной водой, которую с такой шумной настойчивостью, с таким веселым рвением, с таким молодым напором вручил ему старый городской водопровод.

— Зюнька! Закрой кран и подотри вокруг раковины! — крикнул Моня из коридора. И успел принести Кларе, пока пузырьков в стакане оставалось еще много.

К Гришиному приезду, решил Моня, следует всю комнату украсить стаканами с чистой водой.

— Клара, — сказал Моня, подойдя к окну. — Клара, а ведь уже зацвел твой каштан!

Конечно он не поручил Зюне отправить письмо в Кишинев дочери. После ухода брата Моня надел куртку и вышел на улицу, чтобы собственноручно опустить письмо в почтовый ящик возле райкома, ящик, которому он доверял.