Сорок роз - Томас Хюрлиман

— Доброго здоровья, дорогая! С днем рождения! Почтальон мне шепнул, пять минут назад. Его маршрут проходит мимо заправки. Там они обычно сидят и судачат.

— Как будто мой день рождения так важен!

— Не день рождения, — вставил Перси, — а букет роз!

— Вот как, в самом деле?

— Говорят, сорок штук.

Разумеется, с Перси можно говорить начистоту, он ее поймет, в этом она нисколько не сомневается. Знакомы они не один десяток лет, с той поры, когда она ему позировала, и если сын примет предложение, которое она сделает ему, вернувшись домой, и согласится устроить из ателье место для молодежных тусовок, то, расчищая его от хлама, обнаружит огромную, запакованную в ткань картину: «Девушка у озера, когда дует фён», в натуральную величину, масло, автор — Перси.

Иногда он казался un peu blasé,[5]вероятно из-за артистической гордыни, но это не мешало ей искать его доверия и показывать ему мелкие ранки от работы в саду. Перси любил своего пуделя, а не человечество и, не в пример Адели, обитал в сумраке, где, как он полагал, держится большинство. Он был участливым другом, и лучше бы всего, наверно, откровенно изложить ему проблему с числом роз. Не будем себя обманывать, могла бы сказать она, розы лгут, и у нее есть легкое подозрение, что об этом знают все, да-да, все, от хозяина цветочного магазина и почтальона до владельца бензозаправки. Но поздравления Перси шли от сердца, и ей казалось не слишком уместным говорить именно ему о своем истинном возрасте.

— Только что ко мне заезжала Адель. Объявила, что у меня роман.

— Можно спросить, кого она подозревает?

— Оскара.

— Оскара?

— Да. Дескать, весь городок твердит, что он много лет в меня влюблен…

Мария и не заметила, как и почему Перси сменил тему, а он уже завел речь о своей матери. Его мать, сказал Перси, и видит Бог, Мария слышала эту арию не впервые, его мать умерла странным образом. Сперва она плакала, неделями плакала, только плакала да плакала. И его, единственного сына, перестала узнавать. Не понимала, где находится и почему женщины вокруг одеты в белое. Это что, сплошь невесты? — спрашивала она. И плакала, все время плакала и рыдала. Но по сравнению со следующей, последней фазой плач был еще вполне терпимым. Потому что в последние дни и ночи она смеялась. Да-да, смеялась. Ха-ха-ха. Добрый день, мама, говорил он, а в ответ слышал смех, и, когда спрашивал, как она себя чувствует, она опять смеялась. Тебе больно? Ха-ха-ха. Ты что-нибудь хочешь? Ха-ха-ха. Где твои зубы, мама? Ха-ха-ха, только ха-ха-ха, дни напролет, ночи напролет, ха-ха-ха, ха-ха-ха, и он, и сиделки были на грани умопомешательства, ха-ха-ха, ха-ха-ха. Он сидел у постели матери, а она смеялась, он плакал, а она смеялась, он хотел дать ей глоточек сахарной воды, а она смеялась, ха-ха-ха, ха-ха-ха, мать встречала смехом и сахарную воду, и боль, и жизнь, и смерть, и все на свете, ха-ха-ха, ха-ха-ха, и, когда гроб опускали в могилу, ему, Перси, чудилось, будто из-под земли доносится смех матери, ха-ха-ха, ха-ха-ха, бессмертное ха-ха-ха.

Они посмотрели друг на друга — и невольно рассмеялись.

— Где празднуете?

— В «Гранде».

— Понятно, — с улыбкой заметил Перси, — круглая дата требует соответствующего обрамления. Когда маме исполнилось восемьдесят, мы с ней совершили прогулку на пароходе. Она была в восторге. Мальчик мой, сказала она, ты только посмотри, как прекрасен мир!

Перси почти всегда умел взять правильный тон и никогда не говорил лишних слов. После того как первого его пуделя отравили, он завел другого, тоже белого, и дал ему такое же имя — Феликс. Ни скандала, ни жалоб — новый Феликс. Интересно, нынешний-то который по счету? Не важно. Пудель у Перси всегда был белый, звался Феликсом и терпеливо ждал вечера, когда они вместе ходили на прогулку, Феликс впереди, Перси за ним, неизменным маршрутом, сперва по берегу озера, потом к кладбищу, где похоронена мать.