Почему ты не пришла до войны? - Лиззи Дорон

Во дворе на лужайке бегают дети, играя в салки, прятки и тройные прыжки. Священный центр молодежной культуры полон жизни.

Елена, как и все, готовилась к Йом-Кипуру. Еще до захода солнца она переодевалась во все белое и покрывала голову белой шелковой шалью, которая была похожа не то на молитвенный платок, не то на свадебную фату. Выйдя на балкон, она с высоты второго этажа наблюдала за синагогой на другой стороне улицы.

— Когда изкор?[3]— спрашивала Елена у тех, кто шел в синагогу. — Мне надо кое о чем напомнить Всевышнему.

Меня она отправляла играть во двор.

Каждый год по просьбе Елены какой-нибудь ребенок кричал с улицы:

— Елена, Елена, сейчас будет изкор.

Елена тотчас уходила с балкона и уже через мгновение стояла в синагоге перед ковчегом с Торой. Повисало всеобщее молчание. Люди в поминальных платках с удивлением разглядывали Елену:

— Но это же отделение для мужчин.

Все пребывали в замешательстве и смущении. Кто-то начинал объяснять:

— Ты перепутала, ступай в другую комнату.

Пристально взглянув на них, Елена решительно возражала:

— Ничего я не перепутала и нахожусь там, где надо. — Резко отвернувшись, она вставала лицом к ковчегу с Торой. В тишине гулко звучал ее голос:

— Перед лицом Господа и перед всей общиной я, Елена, потомок истребленного рода, стою здесь, чтобы исполнить свой обет, миссию, которую не я на себя возложила. Я помню о душах усопших. И только Ты, Господи, знаешь, почему именно я должна этим заниматься. Будь все они живы, перед святым ковчегом сейчас стояли бы они, а я заняла бы свое место.

Едва сдерживая слезы, Елена внезапно оборачивалась к не спускавшим с нее глаз молящимся:

— Что смотрите? Во мне говорит каждый, кого нет на этой земле.

И снова поворачивалась к ковчегу. Она стояла там совершенно неподвижно, и ее шелковая шаль, прежде походившая не то на поминальный платок, не то на фату, вдруг преображалась: Елена, вся в белом, становилась похожей на покойницу в саване. Через минуту она снова обращалась к общине.

— Я просто назову имена, — чеканила она, словно произнося заклинание, — чтобы вы, не приведи Господь, не опоздали со своими молитвами.

Раввин махал рукой в знак согласия, понимая, что больше ничего не остается, и Елена начинала перечислять имена:

— Да вспомнит Бог души Кубе, Моше, Аарона, Зелига, Юделя, Кальмана, Пинхаса и Эфраима…

За мужскими именами шли женские:

— Души Фриды, Пепы, Гольды, Нины…

Один за другим загибались пальцы длинных тонких рук, чтобы никого не забыть — по пальцу на каждое имя, на имя по пальцу, — и чем больше было имен, тем больше загибалось пальцев. Список Елены был длинным.

Синагога смолкала.

У мужчин перехватывало дыхание и увлажнялись глаза, а в женском отделении все доставали платки, чтобы вытереть слезы. Голос, исходивший от ковчега, пронзал воздух, имена взмывали ввысь, и каждое сопровождалось стенанием. Ближе к концу списка плач Елены заглушался плачем всей общины. Потом Елена благодарила тех, кто помог ей исполнить долг, и уходила из синагоги.

Йом-Кипур же продолжался в соответствии с обычаями.

Да, вот что каждый год творилось в нашей синагоге во время этого праздника.

А дети во дворе по-прежнему играли в обычные для Йом-Кипура игры.

Каждый раз, как только Елена уходила с балкона, я убегала со двора, чтобы через слуховое окошко синагоги понаблюдать за тем, что происходит перед хранилищем Торы. Ковчег скрывал Елену, ее взгляд, ее боль, но не заглушал ее голос. Сначала я могла только подслушивать, потом, чтобы хоть что-нибудь увидеть, вставала на цыпочки, а еще через некоторое время просто вытягивала шею. Так с каждым годом мне открывалось все больше и больше. Когда я выросла, в районе построили другую синагогу, изящную и роскошную, а эту, старую, закрыли.

Елена по-прежнему каждый год выходила на балкон и, когда подходило время молитвы за усопших, начинала наизусть перечислять имена. Без общины, без раввина, в полном одиночестве, лишь перед лицом Господа.