Калейдоскоп. Расходные материалы - Сергей Кузнецов

– Старик не играет в кости. И не говорит, где камень.

– У меня есть идея. Если она сработает – с вас комиссионные в двадцать процентов от стоимости камня.

– Двадцать процентов? Да это грабеж! Не забывайте, кто меня учил коммерции! Дядя никогда не простил бы мне, если бы я согласился на такое! Пять процентов – красная цена любой вашей идее.

– Отлично. За пять процентов можете использовать собственные идеи. Меньше, чем за пятнадцать, я не буду даже разговаривать.

– Хорошо. Восемь процентов.

– Десять.

– По рукам. Говорите вашу идею.

Генрих оглядывается и шепчет Карлу на ухо:

– Гипноз. Я видел, как под гипнозом люди становятся круглыми дураками.

– Я видел, как люди становятся круглыми дураками без всякого гипноза. Но я не так глуп, чтобы…

В гостиную входит Эдмон Дюран, представительный мужчина шестидесяти лет. Заметив Карла и Генриха, он останавливается, возмущенный:

– Шарль! Разве я не сказал, чтобы и ноги этого проходимца здесь не было!

– Я уже ухожу, месье Дюран! – Генрих направляется к двери в противоположном конце сцены. – Карл, помните! – Дважды показывает растопыренную пятерню и уходит.

– Что имел в виду этот прохвост? – спрашивает Эдмон по-французски.

– Уговаривал меня загипнотизировать Старика и узнать, где тот прячет Пуп Земли.

– Не выйдет. Я сорок лет с ним работаю – если он не хочет говорить, то скорее умрет, чем скажет.

– А умрет он скоро.

– Мне казалось, Старик бессмертен, – с неожиданной грустью говорит Эдмон.

– Его подкосило бегство Евы, этой маленькой шлюшки! А ведь она могла бы стать вашей хозяйкой, Эдмон!

– И вашей тетей, Шарль!

– Так что мы должны быть признательны этому русскому офицеру… как его фамилия?

– Зябликов.

– Язык сломаешь.

– Варварская нация. Татары.

– Лучше с ними не связываться. Возьмем хотя бы Наполеона…

Входит Жорж, дворецкий. В руке у него листок бумаги.

– Господа! Только что принесли телеграмму! Мадемуазель Ева приезжает в эту пятницу.

Карл и Эдмон одновременно вскрикивают, Карл выхватывает листок из руки Жоржа. Они с Эдмоном читают, неразборчиво бормоча себе под нос.

– …Любящая вас. Ева.

Эдмон рвет телеграмму и бросает обрывки на пол.

– Месье Дюран, что вы делаете?

– Вы же не собираетесь говорить об этом Старику, Жорж?

– Конечно, я скажу об этом Хозяину, месье Дюран. Как же иначе?

– Я запрещаю вам!

– При всем уважении, месье Дюран, в этом доме есть только один человек, который может мне что-то запретить. И вы знаете, кто это.

Дворецкий поднимает палец, указывая на потолок.

– Послушайте, Жорж, – Карл берет дворецкого под руку, – я все объясню. Дядя очень болен. Любая внезапная новость – даже радостная – может убить его. Представьте, вы говорите, что Ева вот-вот будет здесь, и – хлоп! – еще один удар. Может, лучше подождать, пока вертихвостка прибудет, – ну, и тогда устроить дяде сюрприз?

Дворецкий колеблется.

– А кроме того, мы-то помним, в какой он был ярости, когда Ева сбежала! Запретил упоминать ее имя! Бил посуду! А вдруг он снова рассвирепеет? Вы же не хотите отравить его последние дни…

– Наверное, вы правы, месье Карл. Давайте дождемся, пока мадемуазель Ева приедет…

– Вот так-то лучше! А пока распорядитесь приготовить моей сестре комнату.

Дворецкий уходит. Эдмон достает платок, вытирает вспотевшее лицо.

– Спасибо, Шарль. Я бы не смог убедить этого старого осла. Мы должны действовать, у нас мало времени. – Эдмон выходит, и одновременно в дверь, куда минутой раньше ушел дворецкий, вбегает Анна.

– Ты слышал? Ева приезжает!

– Да, все собираются как мухи на запах смерти. Не хватало еще, чтобы примчалась кузина Элизабет из Лондона!

– Но если Ева приезжает – теперь ты отстанешь от меня с этим камнем?

– Наоборот! Нам надо спешить! Мне удалось заморочить Жоржу голову, но это ненадолго. А если Старик узнает, что Ева возвращается, – он точно не скажет нам, где камень.

– Ну и что? Он скажет Еве!

– Ты думаешь, она поделится с нами?

– Конечно. Она ведь наша сестра!

– Двоюродная сестра. И троюродная племянница. А если бы не сбежала, стала бы нашей тетей!

– Я не хочу слышать эти гадости! Мы жили у него в доме пятнадцать лет, он был нам вместо отца, теперь он умирает. А тебя беспокоит только этот проклятый Пуп Земли. Анна, он глубокий старик. Ему почти сто лет! Он не может жить вечно! А нам… у нас вся жизнь впереди. Тринадцать лет! Мне кажется, эти тринадцать лет я вовсе не жил! Он нависал надо мною, словно… скала… словно какой-то ветхозаветный Саваоф… беспрекословное повиновение… «я знаю лучше!»… «делай, как я сказал!»… на дворе XIX век, век свободы, а мы… разве мы знаем, что такое свобода? Ни ты, ни я, ни Ева – никто из нас не мог распоряжаться собственной жизнью. Вот Ева и сбежала, да и ты, развесив уши, слушаешь этого рифмоплета.

– Карл, перестань! Я люблю Густава!

– Плюнь на него! Зачем тебе этот горе-поэт? Старик умрет – и мы заживем! Ты не представляешь, какая жизнь… какие возможности откроются!

– Не говори так! – всхлипнув, Анна выбегает в сад, не в силах закончить.

Карл спешит следом за ней.

В гостиную входят Генрих и Густав.

– Если бы ваша газета напечатала статью о скандальном романе наследницы Барона Джи и молодого поэта…

Генрих замечает на полу обрывки телеграммы и, нагнувшись, начинает складывать клочки, как пазл. Густав помогает ему, не прекращая говорить:

– …тогда, чтобы спасти честь Анны, я был бы вынужден жениться на ней как честный человек…

– Густав, вы – честный человек?

– Я никогда не старался быть лучше моих ближних, господин Вайсс! Это просто такое выражение – «жениться как честный человек». Когда говорят, что некто бежит как угорелый, это же не значит, что он угорел!

Генрих поднимается, держа в руках обрывки телеграммы.

– Простите, дружище, мне нужно срочно на почту. Побегу как угорелый. Боюсь, нашим читателям будет не до романа фройляйн Анны – тут сюжет поинтересней! Возвращается любимая племянница Старика – и если застанет его живым, то я знаю, кто будет самой желанной невестой во всей Европе! Но если ангел смерти опередит ее… и Карл не поторопится… хотя он уже все испробовал… разве что гипноз…

Генрих выбегает из гостиной, что-то неразборчиво восклицая.