Альковные секреты шеф-поваров - Ирвин Уэлш

Старый бар пытается меня завлечь, но я не поддаюсь, сворачиваю на Филмор, затем на улицу Хайт. Мое воображение по сей день потрясает величие этого города, поднявшегося сперва на золоте, а потом на микропроцессорах. И зачем я не зашел в старый бар? Несколько лет назад обязательно заглянул бы в сумрачную прохладу, опрокинул кружечку, послушал сплетни.

Может, это оттого, что сегодняшняя улица Кастро, со всеми ее нарочито голубыми сантехниками, автомеханиками и мясниками, кажется мне удручающе фальшивой и поверхностной. Еще один аспект глупой одержимости нашего общества вопросами половой ориентации. Неужели мы, гомосексуалисты, изменили мир к худшему? Ах, если бы мы только понимали, борясь за свои права, что процесс починки раковины никак не связан с ориентацией сантехника! Категорически не связан. Абсолютно асексуальный процесс.

Я прихожу в ресторан. Копающийся в раковине юный сантехник идеально иллюстрирует мою мысль: его имперсонация стереотипного гомика столь совершенна, что он похож на андроида из фильма «Я, робот».

— И что же это вы туда кидаете, мистер Томлин?— жеманно вопрошает он, выпрямляясь и стряхивая со спецовки комья гнилых отбросов.

— Это кухня, лапочка!— отвечаю я.

Потому что это действительно кухня. Не пляж, не курорт, а сраная вонючая кухня.

По безупречно стерильной кухне, охая, чихая, пердя и делая пометки в блокноте, бродил с инспекцией бедный Брайан Кибби. Его упоение собственным ничтожеством было так велико, что он даже не задумывался о реакции окружающих. Шеф-повар ресторана «Рю Сент-Лазар» Морис Ле Гранд с возмущением смотрел на смрадное растрепанное существо, пришедшее инспектировать его ресторан. Чистейшее издевательство! Хватило же у них наглости!..

Морис Ле Гранд сразу после инспекции позвонил Бобу Фою. Тот немедля вызвал Кибби на ковер — и попросил Дэнни Скиннера присутствовать при разговоре.

Дэнни Скиннер, развалясь на стуле, с наслаждением любовался жалким видом Кибби, стыдливо вошедшего в кабинет.

— Садись!— рявкнул Фой и пустил по столу листок бумаги. Кибби начал читать, рука его плясала.— Что это, по-твоему, Брайан?

— Я… я…— забуксовал Кибби.

— Это жалоба нашего клиента Мориса Ле Гранда. Он называет тебя неряхой, ходячим позором.— Фой изогнул бровь.— Думаешь, у нас есть основания для тревоги?— Он презрительно оглядел изможденного работника и сам себе ответил: — Я думаю, что есть.

Кибби хотел было заговорить, но в уме что-то коротнуло: он словно впервые заметил жирные пятна на своей рубахе и мятые синие брюки, которые были ему решительно малы.

Что со мной происходит?

— Послушай,— спросил Скиннер мягко,— ты в порядке?

— Это только… моя болезнь, ну…

— Может, в семье неприятности?

— Нет! Я просто нездоров, никак не поправлюсь… Я…

Кибби замялся. Фой и Скиннер уже избавились от старого Дуги Винчестера, скиннерова дружка. Вполне могли избавиться и от него.

— Тебе придется взять себя в руки, Брайан,— сказал Фой со сдерживаемой яростью.— И чем скорее, тем лучше. Ты бросаешь тень на весь отдел, а мы это терпеть не намерены.

— Я… я…

— Тебе все ясно?

Ощущение несправедливости происходящего придало Кибби сил. Он поднял глаза, посмотрел Фою в лицо и внятно ответил:

— Да, абсолютно.

Я подвожу коллег. Не справляюсь с работой. Надо быть внимательнее. Это все болезнь виновата…

— Вот и отлично,— ледяным тоном подытожил Фой.

Кибби перевел взгляд на Скиннера, который, как ему показалось, наблюдал за Фоем с некоторой брезгливостью. Скиннер улыбнулся.

— Считай, что мы дали тебе дружеский совет, Брайан. Разговор неофициальный, сугубо между нами.

У Кибби на глазах выступили слезы: он внезапно ощутил извращенное чувство благодарности, которое возмутило его до глубины души — и одновременно едва не побудило броситься Дэнни Скиннеру на грудь с мольбой о помощи.

— С-спасибо…

Простившись с начальством, Кибби торопливо бежал в свое привычное убежище, то есть в туалет.

Что такое сегодняшний Кибби? Он прирожденная жертва. И разве мы виноваты, что обеспечиваем жертву тем, чего она жаждет больше всего на свете: гонениями, а еще лучше — мучениями? Если не обеспечим мы, за нас это сделает судьба. А она никогда не ошибается. Исключения можно пересчитать по пальцам искалеченной руки.

Де Фретэ и мать: эти двое наверняка знают правду. Но я и без них почти уверен, что судьба определила мне в отцы Грега Томлина. Всю жизнь мне казалось, что моя истинная родина где-то далеко. Теперь я верю, что это Калифорния.

Что меня здесь удерживает? Отношения с Шеннон заехали в тупик. Вчера это было похоже скорее надраку, чем на секс. Сперва мы целовались у меня на кушетке — грубо, агрессивно,— а затем она приказала мне раздеться, чуть не криком. И начала сосать мой член — кусая его, скобля зубами, чертовски больно. Я схватил ее за волосы: не приблизить, а наоборот, оттащить прочь. Ее глаза сузились и злобно сверкнули. Рванув, я разодрал ей блузку, пуговицы стрельнули в стену. Я решил: ну что ж, девчонка хочет грубого секса,— и начал мять ей грудь. Она скривилась и тяпнула меня за губу — до крови, до металлического привкуса во рту. Я стащил с нее джинсы и трусики, с размаху всадил ей пальцы во влагалище. Она в ответ ухватила мой член и принялась дрочить, царапая ногтями, гоняя кожу взад-вперед с такой силой, что казалось, уздечка вот-вот порвется. Из соображений самозащиты я заломил ей руку за спину, взгромоздился сверху и начал остервенело трахать — член зудел, как ошпаренный кипятком. Она обхватила меня свободной рукой за шею, впечаталась лбом в лицо и начала тереться, рыча, чуть не ломая переносицу, так что у меня слезы потекли по щекам. Я долбил ее яростно и жестко. Мои пальцы вцепились ей в сосок: мучили его, крутили, мяли, у меня аж ногти побелели. Она вдруг царапнула мне спину, ударила по ребрам и звериным движением выскользнула из-под меня. Приказала перевернуться, уселась верхом и давай орать:

— Я СВЕРХУ! Я СВЕРХУ, СКИННЕР, СУКА! ТЫ ПОНЯЛ, БЛЯ?! Я СВЕРХУ!

И вот уже она меня трахает как исступленная — вернее, саму себя вгоняет в горький острый оргазм… А кончив, просто отлипает от меня, словно изолента, и мне ничего не остается, как додрачивать самому. Сперма стреляет в потолок, брызги попадают ей на ляжку — она их смахивает с брезгливой гримасой и вытирает руку о покрывало. А потом одевается и молча уходит — вот что самое страшное! И на следующий день в столовой мы ведем себя так, будто ничего не случилось.

А я украдкой поглядываю на Кибби, отмечая свежие царапины и следы укусов.

Все у нас с Шеннон наперекосяк. Мы больше не друзья. Всякий раз, когда она заходит в комнату, я вспоминаю песню Дэнди Уорхола:

Когда-то давно

Дружили с тобой,

Теперь о тебе перестал вспоминать.