Фигня - Александр Житинский

На Иване и Максиме были белые рубахи с длинными свободными рукавами типа той, в которой Жюльена Сореля вели на казнь в фильме «Красное и черное».

Уже завечерело. В сельве зловеще свистали ночные колибри и финдусы, гамадрилы спали.

В камере горел керосиновый ночник на трех пальчиковых батарейках, создавая тревожное скупое освещение.

Иван сидел на нижних нарах, напряженно размышляя. Вадим лежал над ним на верхних нарах, уставясь глазами в потолок. Между прочим, Перес специально заказал двухъярусные нары в карцер, чтобы министрам было привычней.

– А может, попробовать, Вадим? – спросил Иван.

– Страшно, Иван… Не созрел я для такого поста. Председатель комитета госбезопасности! Подумать только.

– Не боги горшки обжигают, – заметил Иван.

– Репрессировать начну. Не удержусь… Начну стремиться к бесконтрольной власти. Схема известная, – вслух размышлял Вадим.

– А ты удержись.

– Как же тут удержишься?! Ты эти хари видел?! – Вадим рывком сел на нарах, свесил вниз пятки, которые оказались перед носом Ивана.

– Да, народец еще тот… – вздохнул Иван, чуточку отодвигаясь. – Поэтому и хочется порядок навести. Ты бы в комитете действовал, а я в министерстве. Рука об руку. Ольге бы газету дали…

– «Касальянская правда», – сострил сверху Вадим.

– «Касальянский патриот», – поправил Иван серьезно. – Люди-то здесь русские. И за лесом русские, говорят…

– Ну, ладно. А Перес? Его же убирать придется! Путчевать! Вспомни ГКЧП.

– Что это такое? – спросил Иван.

– Эх, темнота… Путчисты. Пуго твой.

– Почему мой? – обиделся Иван. – Я с ним водку не пил. Надо будет – и путч устроим.

– Не, не пойду. Не уговаривай, Ваня. Руки чешутся – засадить всех в кутузку и расстрелять. Я себя знаю. Потом стыдно будет. Могу, между прочим, и товарищей по партии под горячую руку…

– Тогда не надо. Тогда будем помирать. – Иван завалился на нары.

– Ну, скажешь тоже… Вышлют – максимум, – неуверенно сказал Вадим.

Он вдруг заметил, что часовой смотрит в глазок.

– Эй! Принеси воды, – крикнул он по-испански.

Глаз часового исчез, через минуту дверь открылась, и часовой внес в камеру две бутылки пепси.

– Прокурор протрезвел? – спросил Вадим, принимая пепси.

– Нет, господин прокурор еще спит, – ответил часовой.

– Когда же он нас допрашивать будет, скотина? Мы и так здесь без санкции сидим, – сказал Вадим по-испански и добавил по-русски для друга: – Слышь, Вань, прокурор еще дрыхнет.

– Пускай уж лучше дрыхнет, – сказал Иван, открывая бутылку пепси об угол нар. – Слыхал, за что он у нас сидел? Нарушение социалистической законности. Лютовал, значит… Охота тебе с ним связываться?

– Так ведь расстреляют без суда и следствия, Ваня! Я же знаю, как это делается! – вскричал Вадим.

– А тебе нужно, чтобы через суд расстреляли? – ехидно заметил Иван.

Часовой, тупо послушав незнакомую речь, удалился. Лязгнул засов. Прошло не больше минуты, как за окном послышался тихий возглас:

– Ку-ку!

Узники подняли головы. За зарешеченным окном виднелось улыбающееся приветливое лицо Бранко Синицына.

Иван молча погрозил ему кулаком.

– Издеваешься, гад!

– Сейчас вам принесут передачу. Прочтите это! – сдавленным голосом произнес Бранко, бросая в открытую форточку сложенную в четыре раза записку.

Вадим поймал записку и поспешно спрятал ее, потому что часовой вновь вошел в камеру с картонной коробочкой в руках. Бранко исчез из окошка.

– Вам передача, – сказал часовой.

Вадим спрыгнул с верхних нар, принял коробочку. Часовой потоптался, видимо, ожидая, когда коробочку откроют, но не дождавшись, ушел. Только тогда Вадим уселся рядом с Иваном и осторожно открыл крышку.

– Клюква в сахаре… – удивленно констатировал Иван.