Дальний приход - Николай Коняев

Возле паромной переправы, на катушке от шлангов сидели девушки и мотали ногами, а возле них топтались заречные парни.

Все они обсуждали и никак не могли решить — то ли им ехать на другой берег и выпить в «Русалочке», то ли вначале вмазать здесь на берегу, а потом уже и ехать…

Решить этот вопрос было не просто, потому что нагруженные смыслом слова почти не различались в густых зарослях матерщины.

— Е-ма-е, поедем, та-та-та, оттянемся, та-та-та…

— Та-та-та… Можно… Та-та-та… здесь… Та-та-та… Вмазать…

— Ты совсем, та-та-та… из горла, та-та-та?

— Вы та-та-та… Трезвыми еще два часа та-та-та… Отдыхать та-та-та, когда будем?

— Вы бы, ребята, аккуратнее выражались… — попросил наконец старик, сидевший на валуне недалеко от меня.

— Счас… — сказал прыщеватый парень, как-то нагловато похожий на Есенина. — Привыкать, та-та-та, дедуля, в твоем возрасте надо… Жизнь не одни только пряники…

— Эх… — вздохнул старик. — Да если бы я к матерщине, парень, привычнее был, меня, может быть, и живого бы тут уже не присутствовало…

— Не надо, дед, та-та-та, лепить! Нам матерок, можно сказать, та-та-та строить и жить помогает, а ты глупость та-та-та сморозил…

— Не знаю, внучек, глупость это или что еще, а только так и было… — сказал старик. — Если б как ты привычным был к матерщине, точно бы и не жил уже…

— Ты чего, дед, та-та-та… — поддержал своего корешка парень, взгромоздившийся с ногами на катушку от шлангов. — Чего ты, та-та-та, нам гонишь?

Старик не стал отвечать, но тут уже заинтересовался и я.

— Расскажите… — попросил я. — Что это за история такая…

— Какая история! — отмахнулся дедок. — Недоразумение одно… В общем, отвели нас тогда с передка, но не в тыл, а так, тут же за передней линией… Но для нас и это ведь радость… В бане помыться, в сухом блиндаже спокойно посидеть… И вот и попал я в блиндаж с отчаянными матерщинниками… Они, конечно, не как вы, ребята, матерились, а со смыслом, со значением, но все равно посидел я полчаса и чувствую, что дышать трудно стало… Ну не стал я критику разводить, потихоньку выбрался из блиндажа… А там дождь льет… Встал я под деревом и сам на себя злюсь, ну за что я человек такой разнесчастный… Завтра опять в окопы… Может, последний раз выпало в тепле посидеть, а я вместо этого под сырой елкой от холода трясусь… И вот, понимаешь, думаю я так, а вверху над головой прошипел снаряд и — бух! — прямо над блиндажом взрыв встал. Когда я подбежал туда, от моих друзей-сотоварищей только кровавое месиво по поляне… Нога чья-то в сапоге валяется, рука… А прямо на дорожке голова нашего старшины. И глаза открыты и прямо на меня смотрят… Ну потом собрали мы все это и в одной братской могиле и схоронили…

Старик замолчал…

Слышно было, как тяжело заходила под досками причала вода, разбуженная подошедшим паромным катером.

— Страшная история… — сказал я, вставая. — Кажется, уже посадка началась…

— Да… — старик тоже встал. — Сколько потом видел всего на фронте, а от того недоразумения так и не смог отойти… До сих пор глаза старшины вижу…

И он двинулся следом за мной к парому…

Молодые люди, похоже, и в них попало тем снарядом, молча смотрели нам вслед…