Начало всего - Робин Шнайдер

КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ, мама ждала меня с двумя огромными тыквами на Хэллоуин и набором ножей. Она питала иллюзию, что меня порадует такого рода занятие.

– Тебе неплохо бы взбодриться, – сказала она, указав на кухонный стол, застеленный десятком слоев газетной бумаги.

Я послушно сел за стол и вырезал с мамой в тыквах смайлики, надеясь, что в ближайшем будущем она не станет выдумывать для меня подобных «бодрящих» занятий.

– Я записала тебя на прием к доктору Коэну, – огорошила меня мама, поставив наши фонари из тыкв у входной двери.

В это время я играючи включал и выключал светодиоды и так и застыл с ними в руках, в ужасе уставившись на нее. Так вот ради чего все это было. Тыквы – лишь первая остановка на ее «за-все-уплачено» пути, начатого из чувства вины.

– Нет, мам.

Купер, обнюхивавший тыквы, поднял на меня взгляд, словно спрашивая, почему я расстроен.

– Один сеанс, – твердо ответила мама. – Сам знаешь, ты должен изредка показываться ему. Передай, пожалуйста, лампочки.

Я хмуро передал ей светодиоды.

– Мне не нужен психотерапевт.

Мама вздохнула. Прикрепила лампочки к тыкве. Естественно, она не собиралась обсуждать это на крыльце. Не дай бог, соседи услышат! Наконец она закрыла входную дверь и, глядя на меня, поджала губы.

– Я в порядке. Меня просто бросила девушка, вот и все.

– Это не обсуждается, – отрезала мама. – Прости, милый, но мы с твоим отцом в этом вопросе едины. У тебя сеанс в среду после школы.

– А если я не понесусь сломя голову к психотерапевту рассказывать ему о своей личной жизни? – спросил я.

Я вел себя отвратительно, но плевать на это хотел. Мама ошарашила меня. Она ожидала, что я вернусь в кабинет доктора Коэна, где в последний раз был на костылях, с болтавшимся в кармане пузырьком обезболивающих таблеток, и пытался переварить новость о том, что больше никогда не смогу заниматься спортом. Что я буду рассказывать ему о том, чего он никогда не поймет: о Кэссиди, Тоби и бывших друзьях. Что буду обсуждать свою жизнь, словно она – сюжет какого-то романа, который я прочитал, но не понял.

– Можешь дуться сколько угодно, – предупредила мама, – но, если не пойдешь на прием, на месяц лишишься машины. В школу я сама тебя буду возить. Меня это не обременит.

– Круто. – Я пошел в кухню и со злостью смотрел в кладовку, поскольку конфет на Хэллоуин мама, конечно же, не купила. Ну, по крайней мере в нашем доме мне не грозил «куммерспек» – то бишь лишний вес от «заедания» стресса.

В субботу вечером Люк устроил очередной показ в своем блуждающем кинотеатре – фестиваль классических фильмов ужасов в спортивном зале. Меня, разумеется, не пригласили. Тоби настаивал на том, чтобы я все равно пошел, но это вряд ли бы закончилось хорошо. В итоге я очутился на вечеринке Джилл в честь Хэллоуина, на которую собрался и поехал в последнюю минуту.

Я чувствовал себя измотанным, поэтому планировал остаться дома. Но было совершенно невыносимо смотреть на то, как мама раздает заглянувшим к нам охотникам за сладостями коробочки с изюмом, пока папа печатает какой-то важный документ в своем кабинете и вздыхает при каждом звонке в дверь.

По дороге к Джилл я заехал в магазин за пластиковыми клыками и блеском для тела. Я сомневался, что кто-то с вечеринки воспримет это правильно, с иронией, но в срочном порядке ничего лучше найти не смог.

Джилл жила в одном из самых старых жилых комплексов, расположенном возле озера. Большинство домов в этом месте раскупили из-за участков, а потом перестроили. На заднем дворе у нее имелся частный причал, родители держали там яхту. Каждый год на вечеринку в честь Хэллоуина Джилл делала из нее корабль-призрак: украшала паутиной, вешала пиратский флаг Веселого Роджера и забивала борт пивом.

В одиннадцатом классе теннисная команда в полном составе облачилась в тоги из простыней и сыграла столько раундов в «Опрокинь стакан», что на следующее утро я проснулся все еще пьяным – не знал, что такое вообще возможно.