Портрет Алтовити - Ирина Муравьева

– Летчик. А вам почему не сиделось в Америке, где у вас сын? Вы зачем вернулись?

– Так вот и я за тем же самым! Я же говорю, что мы с вами нашли друг друга! Но мне, идиоту, жить не на что, я все, что мог, пропил! Так что старость меня ждет, если Динка бросит, – ух! У нас ведь тут не дай Бог заболеть да состариться! Фуд стэмпов, как там у вас, не получишь! Про больницу и не заикаюсь! Туда попасть – живым не выйдешь! Одна надежда: похороню Наталью Андреевну – дай ей Бог здоровья! – и начну пропивать генеральские хоромы!

Они вдруг почувствовали, что говорить больше не о чем. И так слишком много сказано.

Он торопливо напялил куртку.

– Жду ее не сегодня завтра, – пробормотал он, – ангела моего. Обещала по телефону, что не сегодня завтра, а там – кто ее знает. Пойду Николая Васильевича проведаю, а то старик обидится. Скажет: нос слишком длинный приделал, у меня не такой был, утрируешь… Над гением, негодяй, измываешься…

После ухода Арсения она долго мыла посуду – хотя мыть было особенно нечего, потом вытерла пыль, сварила суп… Саша спал. Здоров ли он? Что так заспался?

Она наклонилась над кроватью, губами – как это делала ее мать – пощупала лоб. Холодный. Как он крепко, как сладко он спит!

Нужно позвонить Груберту. Она опять вспомнила про занятые у него четыре тысячи долларов.

Господи, стыд! Все ее поведение было стыдным: визит в клинику, нелепый, наскоро придуманный предлог, потом этот вечер, с грозой и снегом, когда она зачем-то рассказала ему о Зоиной смерти!

И как рассказала! Как на сцене! Словно это действительно так уж мучает ее, словно это действительно что-то, о чем она не может забыть!

Ложь.

«Но что, – спросила она себя, – что было делать? Как было подступиться к нему?»

Нельзя ведь начинать с постели!

А если бы не ее откровенность, не этот разговор в ресторане, он и не вспомнил бы о ней на следующий день. Подумаешь, близость.

Мало ли случайных связей у этих разведенных невротиков!

Арсений сказал сегодня… Что-то такое он сказал.

Что они спекулируют на своих несчастьях.

* * *

…Спокойный, приветливый голос доктора Груберта на автоответчике попросил ее оставить краткое сообщение. Она положила трубку и тут же позвонила на мобильный.

– Алло, – сказал он.

– Саймон! – закричала она (было плохо слышно). – Это я, Ева!

– Ева? – равнодушно переспросил он.

Все оборвалось внутри. Он был чужим, звучал как чужой. Она его придумала. Стыд, нелепость.

– Саймон, простите меня. Я просто не могла…

– Завтра похороны, и мне неудобно сейчас… Я тут с сыном…

– Чьи похороны?!

– У нас, – сказал он, – погибла девочка, с которой мой сын… Я вам, кажется, говорил о ней или, может быть, не говорил… Я не в состоянии сейчас, меня только вчера выписали из больницы.

– Из больницы?

– Небольшая операция. Извините меня, Ева. Я с вами прощаюсь.

Раздались гудки.

* * *

Отпевание состоялось пятого января в десять часов утра в церкви Святой Марии.

Линда сообщила, что, до того как начнется служба, близкие смогут попрощаться с Николь. Гроб будет ненадолго открыт. Не больше чем на двадцать минут.

Доктору Груберту все время хотелось взять Майкла под руку, хотя Майкл – после того ужасного, дергающегося, взъерошенного, каким он был, когда полицейский привел его в клинику, – вдруг резко изменился.

Доктор Груберт не мог ничего понять. Сын стал почти спокойным. Разговаривали они совсем мало. Ничего не обсуждали.

Ночевали в гостинице на Бикон-стрит. Они с Майклом – в огромном номере люкс на шестом этаже, а приехавшая из Нью-Йорка Айрис – на восьмом.

Вечером накануне похорон Майкл отказался идти ужинать, сказал, что у него разболелась голова, и лег спать. Доктор Груберт видел, что он лежит с открытыми, блестевшими в полутьме глазами, смотрит в одну точку.

Айрис – в черном обтягивающем свитере с большими серебряными манжетами – ждала внизу, в ресторане. Волосы гладко подобраны, лицо заплакано.

– Что тебе заказать?

– Все равно, что, – тихо ответила Айрис. – Салат какой-нибудь. Кусок в горло не лезет.

– У меня тоже. Сколько вы не виделись? Три месяца?

– Три с половиной. Ты не знаешь, между ними что-нибудь было?

– Не знаю. Он попросил меня позвонить МакКэроту.

– Как ты себя чувствуешь, Саймон? Тебя не рано выписали?

– Нет, все в порядке. Они же не держат больше недели, если нет осложнений.

Официантка принесла два салата.

– Мы так хорошо встретились с ним, – дрожащими губами сказала Айрис. – Он вроде и не сердится на меня. Мы так хорошо поговорили.

– О чем?

– Да просто так, ни о чем. – Слезы медленно поползли по ее щекам. Она провела по лицу сверкающим манжетом. – Я спросила, почему он так похудел. Потом спросила, где все его носильные вещи.

– Ты плачешь? Не плачь.

– Я его люблю до смерти, – вдруг сказала Айрис. – Никого на свете я не люблю так.

– Не вижу в этом большого подвига, – не удержался доктор Груберт. – Он же тебе сын все-таки!

– Да, – всхлипнула Айрис. – И никто мне не нужен, кроме него.

«Лжешь, – подумал доктор Груберт, – не бегала бы к Домокосу, если б так…»

– Ты видел Линду? – спросила Айрис.

– Она у сестры. Дом опечатан. Мы с Майклом были там утром.

– Как она?

– На наркотиках. Возбужденная, все время говорит.

– Она хоть помнит, как это произошло?

– Ну, по ее версии, Роджерс приехал к ней. Он, как она объясняет, убедил ее в том, что Николь гибнет. Что она неотлучно следует за нашим сыном, который… Который нездоров, скажем так. Жить им не на что, ну, и так далее. То есть Николь нужно спасать. Никто, кроме него, этого не сделает. Но она от него прячется. Значит, нужно заполучить ее хотя бы обманом, с помощью матери. Если она узнает, что с матерью что-то случилось, она, разумеется, оторвется от Майкла и примчится в Бостон. А дальше все будет хорошо. Главное – оторваться. Тем более что Николь ждет от него ребенка. От Роджерса то есть. Линда говорит, что именно это на нее больше всего и подействовало.

– Это правда? Она была беременна?

– Нет.

– Господи! – простонала Айрис. – Господи, какой ужас! Где сейчас Роджерс?

– В тюремной больнице. Острое помешательство.

– Это что, точно?

– Что тут может быть точного? Вряд ли можно убить человека, будучи в здравом рассудке.