Портрет Алтовити - Ирина Муравьева

– Вы, наверное, отец Майкла? – перейдя на шепот, словно боясь разбудить Николь, продолжала она. – А я Снежана Христова, или, если хотите, Джейн Рубинофф. Ваш сын меня знает.

Вдвоем они отошли от гроба и опустились на переднюю скамью. Мимо них, торопливо поправляя шитые золотом белые шелковые рукава своего облаченья, прошел моложавый священник.

– Сейчас начнется, – прошептала Снежана-Джейн. – Не люблю католическую службу. Наша красивее, в ней тепла больше. Я православная.

– А! – пробормотал доктор Груберт.

– Если бы я успела взять ее к себе, она бы не погибла, – нахмурясь, сказала она и резким движением головы откинула на спину свои ярко блестящие волосы. – А теперь у нее есть шанс забрать к себе меня. Вот только не знаю куда.

– К себе?

Она усмехнулась.

– Боитесь за Майкла?

У нее были зеленые, как у кошки, зрачки, обведенные ярким золотом.

– Боюсь, – вздохнул он.

– Роджерса выпустят, – сказала она, – вот увидите. И он еще наломает дров. Из соображений гуманности я бы дала ему электрический стул. Освободила бедную душу.

Она нервно пожала плечами.

– Николь повернулась на вашем сыне. А Роджерс повернулся на Николь. Выхода-то не было. Ну вот, сейчас ее закроют. Пойду попрощаюсь.

Она наклонилась над гробом, старательно расцеловала Николь в лоб и в обе щеки, потом перекрестила ее.

– Иди, птичка, – сказала она, но не по-английски, а на своем языке. – Ни о чем не тревожься, отдохни. Бог даст – встретимся.

И вернулась к доктору Груберту. Он видел, что она еле удерживается от слез, но при этом зеленые глаза ее мечут искры.

– Начинается спектакль, – зашипела она, – глядите!

Линда, оставшаяся одна – все остальные слегка отступили, – грудью навалилась на Николь, обеими руками судорожно вцепилась в края гроба и с криком «Не отдам!» забилась в истерике.

Ее пытались оттащить, уговаривали, но она кричала свое, отбивалась локтями и захлебывалась.

– Ну вот, – с ненавистью сказала Снежана. – Что я вам говорила? Акт первый: безутешная мать у гроба дочери.

– Зачем вы так?

– Да вы что? – Она даже всплеснула руками в капроновых черных перчатках. – Вы что, не понимаете, что здесь происходит? Линда всю жизнь только и мечтала, чтобы Николь провалилась куда подальше!

Доктор Груберт так и отпрянул.

– Именно так! Конечно, она никакого яда ей в тарелку не подсыпала, и толченого стекла тоже! Но тут, в черепушке, – Снежана слегка хлопнула себя по гладкому смуглому лбу, – тут у нее всю жизнь варилась похлебка. Она-то ведь знала, что никакого изнасилования не было, и попытки к изнасилованию – тоже! Плод больного воображения! Вернее, голая клевета! Ложь в чистом виде! Лишь бы его доконать! Не знаю, не знаю, – она затрясла длинными волосами, – может, и он был хорош, я у ихней кровати со свечкой не стояла, но то, что она вздохнула с облегчением, когда он воспользовался собачьим поводком, – это я вам гарантирую! А Николь вызывала у нее ненависть, потому что все это видела своими глазами. Она была единственной свидетельницей, хотя Линда постаралась, конечно, ей промыть мозги. Тут и психологи поработали, они долго объясняли ей, что именно с ней случилось. Николь им поверила. Почти поверила. И вдруг – осечка! – Кошачьи глаза радостно и злобно сверкнули. – Приходит Майкл и говорит, что Салливан навестил его во сне и все рассказал. Тень отца Гамлета! Каково?

– Неужели вы действительно думаете, – пробормотал доктор Груберт, стараясь не смотреть туда, где захлебывающуюся слезами Линду отдирали от гроба, – что она желала ей смерти?

– Боже сохрани! Есть, как учит психиатрия, сознание и есть подсознание. Там, где сознание, там Линда – любящая мать, и все это, – у Снежаны дрогнул подбородок, – все это – проявление материнской любви и заботы. Ну, а там, где подсознание… Она ведь, в конце концов, и заманила Николь, она ведь допустила все это – звонок якобы из больницы, который Роджерс подстроил, – ведь это она помогла ему! А сейчас я не удивлюсь, если она плюхнется в обморок! Ну, вот – глядите, глядите!

Линда в съехавшей на затылок траурной шляпе боком упала на скамью, и несколько женщин, громко всхлипывая, обнимали ее. Гроб был уже закрыт, на крышке его лежали розы с такими длинными стеблями, словно они только что были в лесу деревьями.

Началось отпевание.

У доктора Груберта вдруг разболелась поясница, и в голову полезли бессвязные, не идущие к делу мысли, от которых он опоминался только тогда, когда священник громко, на всю церковь, восклицал:

– God! Have mercy![23]

Майкл и Айрис стояли прямо перед ним. Айрис плакала и время от времени осторожно гладила Майкла по спине сверкающими красными ногтями.

На кладбище было солнечно, и, когда гроб опустили в могилу, никому не видимая птица так громко запела изнутри небольшой рощи, примыкавшей к ограде, словно она перепутала зиму с летом. А еще через пятнадцать минут над ямой, из которой уже извлекли темно-синий кусок пластиковой ткани, равно используемой и при ремонте домов, и при захоронении, над этой ямой, в бурой глубине которой лежала Николь, выросла худая и высокая Снежана-Джейн в длинной, до пят, легкой норковой шубе и, не обращая ни на кого внимания, тихо произнесла что-то на своем языке, а потом, закинув кверху распухшее от слез лицо, повторила по-английски слова священника:

– God! Have mercy!

* * *

Элизе получил американское гражданство и тут же заказал два билета в Москву. Девушка, которая летела вместе с ним, была тщедушная, некрасивая, но с полными вкусными губами и страшно веселая. Что бы Элизе ни сказал, она начинала смеяться.

Ему было трудно произнести ее имя – Надежда. Тогда она спросила, не хочет ли он называть ее по-английски – Хоуп?[24]

– Ты только пойми, Хоуп, – сказал Элизе накануне отлета, – то, что мы с тобой полетим, ничего не означает. Я имею в виду, что у меня нет никаких обязательств. Мы можем спать вместе и все такое, но жениться я не собираюсь, да и тебе совсем не нужен такой муж, как я.

Хоуп засмеялась своими вкусными губами.

– Я тебе просто хочу помочь, – сказала она. (Элизе нравился ее еле заметный русский акцент!) – Мне тебя жаль. И потом, мне до смерти надоели наши. Психопаты. Даром не нужны! Я ведь рассказывала тебе, как мой бывший бойфренд въехал в пиццерию, где я работала? Не рассказывала? – По ее лицу было заметно, что она гордится поступком бойфренда. – Стекло вдребезги, хорошо хоть утро было, пусто – не убил никого. Потом я начала с другим. Этот был интеллигентный, книжки читал. Картины рисовал. Такие, что смотреть страшно. Оказалось, что у него депрессия плюс папаша-наркоман. Наследственность. Вот тебе и книжки! А про тебя, Эл, я же вижу, что у тебя нутро хорошее и башка в порядке. В Москву тебе без языка тащиться нечего, а я в Москве была, я ее помню. – Она нахмурилась и сказала спокойно, грустно, как родная: – Конечно, я тебе помогу, Эл. Эта бабка, жены твоей мать, она же совсем придурочная.