Мэр - Павел Астахов

– Т-ты! – отшатнулся он и осознал, что только это помогло ему избежать хука. Кулак оборотня просвистел у его носа буквально в сантиметре, а в следующий миг противник ринулся на мэра.

Лущенко спасло только его спортивное прошлое. Несмотря на нокдаун, он сумел отпрыгнуть в сторону, а когда нападающий все же захватил его левую руку и они всей массой впечатались в дверь камеры, ударил Знаменцева ногой – почти наугад. И оборотень охнул, осел на пол и свернулся почти в колобок.

Это волшебное превращение агрессора в сказочного беглеца от бабушки и дедушки странным образом развеселило мэра: он залился истерическим хохотом и стал отступать назад, хватая воздух руками и ртом, пока не повалился на пустую койку.

За дверью гулко забухали сапоги конвоя, и дверь лязгнула замком. Сотня окрашенных в ядовито-зеленый цвет бронированных килограммов, подвешенных на огромных петлях, повернулась и впустила в камеру выводящего конвоира и двух спецназовцев в масках с засученными рукавами и дубинками наперевес. Но картина, которую они увидели, заставила их остановиться. Разнимать было некого. Мэр заливисто хохотал, а второй, уже успевший отползти в угол, держался за живот и в прямом смысле слова загибался – вероятно, тоже от смеха.

– Але! Что за веселье! Кто кричал и стучал в дверь?!

Но вопросы прапорщика так и остались без ответа: мэр продолжал смеяться, а его сосед – корчить рожи на полу.

– Лущенко! Знаменцев! Встать! – перешел прапор на крик, и спецназовцы как по команде двинулись к заключенным.

Обитатели камеры № 38 поднялись – один с пола, другой с койки, – но сомнительного занятия, за которым были застигнуты, не прекращали. Мэр смеялся – теперь беззвучно, а сосед гнулся и кривился.

– Я спрашиваю, что за веселье?! – угрожающе придвинулся к мэру прапорщик. – Почему нарушаете порядок?

Лущенко вытер мокрые от истерических слез глаза и всхлипнул в последний раз.

– Никто ничего не нарушает. А смеяться не запрещено даже в тюрьме.

Прапорщик с сомнением глянул в сторону кое-как разогнувшегося Знаменцева.

– И над кем смеетесь?

Лущенко булькнул от смеха, но тут же взял себя в руки.

– Мы с коллегой Знаменцевым, – кивнул он в сторону сопящего сбоку соседа, – обсуждали анекдот про президента. Анекдот смешной.

Разочарованные спецназовцы опустили дубинки. Что бы тут ни случилось, их визит оказался бесполезным. И лишь прапорщик не собирался упускать случая продемонстрировать свою власть.

– И что за анекдот?

Лущенко развел руками:

– Да зашел я в камеру, знакомлюсь с соседом. Спрашиваю, где здесь принято нужду справлять. Вы же мне про парашу, господин прапорщик, ничего не рассказывали, – укоризненно покачал он головой, – ну, и вспомнил анекдотец…

Мыслительный процесс в голове старшего прапорщика отражался на его лице ясно и незамысловато. Наказывать арестантов не за что, порядок восстановлен, причину смеха ему объяснили, а выяснять, что же это за анекдот, который связывает президента с тюрьмой и парашей, – себе дороже. По крайней мере, так подсказывала генетическая память и чувство самосохранения.

Прапорщик почмокал губами, крякнул и, развернувшись на каблуках, протопал в коридор, уводя так и не проронивших ни слова спецназовцев.

Бронированный центнер вернулся в исходное положение, красноречиво рявкнув на прощание засовами и замками.

– Ну, а теперь и поговорим, дорогой боец невидимого фронта, – повернулся к сокамернику Лущенко и на всякий случай принял боевую стоечку.