Одна Ж в Большом городе - Жанна Голубицкая

На подходе к католическому собору Непорочного зачатия Пресвятой Девы Марии, что на Малой Грузинской, я еще раз отметила, насколько величественной и в то же время подавляющей может быть готическая архитектура. Мне показалось, что шпили здания режут небо, будто ножи инквизиторов. Ночью, наверное, это выглядит даже страшновато. Впрочем, я, возможно, просто устала.

Я вошла в гулкое и прохладное чрево католической церкви. Внутри не было ни души. Только в дальнем углу – на низкой приступочке возле деревянной будки – стоял на коленях кто-то в черном. Я поняла: идет исповедь, где в лице Бога выступает невидимый пастве священник, отпускающий грехи через окошко исповедальной кабины. Я села на скамью и закрыла глаза. Мысли мои унеслись в вечность (это случается со мной во всех католических соборах). Очнулась я от чьего-то разговора. Две дамочки, усевшись на пару скамей впереди меня, вели диалог громким шепотом. Хочется верить, что я не грешна в подслушивании: я просто физически не могла не слышать их беседы.

– Ты с ума сошла, – говорила одна другой, – да за такую информацию сам Папа Римский продастся!

– Но ведь тайна исповеди… – слабо возражала вторая сквозь всхлипывания.

Очень скоро я поняла и суть интриги, и весь ее ужас. Всхлипывающая дама (по голосу, то есть по шепоту, молодая, хотя я видела только ее спину) «заказала» своего «старого козла», и ее заказ был благополучно приведен в исполнение. Теперь подруга убеждала ее позаботиться о собственной безопасности и нервах, пожив месяцок-другой на Лазурном побережье. Однако новоиспеченную леди Макбет уже не радовали ни заводы-дома-пароходы, которыми она так удачно завладела, ни даже молодой любовник… Ее терзали адские муки совести, и она настойчиво желала исповедаться. От подобной затеи ее собеседница и пришла в неописуемый ужас, всячески пытаясь убедить «эту безумную», что когда дело серьезное, «раскалываются» даже самые святые из святых отцов…

Я встала и тихонько вышла. Мне отчего-то совсем не хотелось знать, в чью пользу закончится спор. Мне думалось лишь о том, что, в сущности, от рассвета и до заката жизни наш путь, увы, так недолог… И скольким дерьмом мы сами успеваем его наполнить!