Записки о Рейчел - Мартин Эмис

Я делаю большой глоток пива.

Некоторое время он раскачивается и затем обмякает. Он встает, немного пошатываясь, и приводит себя в порядок. Второй парень, намного выше и симпатичнее первого, начинает производить действия в том же порядке, но в последний момент замирает. У него есть идея получше. Подойдя вплотную, он крепко берет Рейчел за уши и направляет свой торчащий из-под рубашки массивный прибор ей в рот. В таком положении, совершив десяток толчков, он кончает ей на лицо. Рейчел шепчет слова благодарности. Они швыряют в котелок по монете и спускаются со сцены. Их место занимают другие. Процедура повторяется.

Тем временем я потягиваю пиво, смотрю на них, смотрю на стену, насвистываю мелодию.

Подходит последняя группа молодых людей. Похоже, они пьянее других. Но они почему-то тихо останавливаются возле сцены. Вдруг один из них громко втягивает воздух, оглядывается, как бы не в силах поверить, и складывается пополам от смеха. Вскоре, конечно же, все начинают смеяться вместе с ним. Они кружатся и раскачиваются, беспомощно хватаются друг за друга, ухая, улюлюкая, показывая пальцами.

О нет. Только не мы, дружище. Ты, видно, шутишь, счастливчик. С ней? Вот с этой?

Рейчел, не мигая, улыбается.

Она недостаточно красива и она мочится в постель.

Их смех сменяется моим собственным.

— Чарльз, Чарльз, Чарльз, — твердит Рейчел, — проснись.

Я просыпаюсь.

— Что тебе приснилось?

Я переворачиваюсь на спину. Реальная белизна потолка окончательно меня будит.

— Я шел по бесконечной дороге, усаженной деревьями. Ночью. Над моей головой звезды выстраивались в… незнакомые созвездия. Камни посверкивали у меня под ногами. Вдали я увидел твой силуэт, но… когда я попытался к тебе приблизиться..

— Это Невиль Беллами. Я звонил вчера миссис Таубер, она сказала — ты нездоров. Тебе уже лучше?

Все в порядке.

— Да? Я понял, что это был приступ астмы. Нет? Это был?..

— Да.

— О тело, тело! Лучше бы его вовсе не было, разве не так? Гы-гы-гы. Жизнь была бы так блаженно легка. Гораздо лучше совсем без него. Ты не согласен? Ты так не чувствуешь?

— Нет. (Можно привести много доводов в защиту такого подхода; но тогда мозгу было бы нечем себя занять.)

— Нет? Может и нет… гм. Чарльз! Твои экзамены! Как они?

— Хорошо.

— Молодец. А собеседование?

— В понедельник.

— Совсем скоро. Ну, в таком случае тебе просто необходимо заглянуть ко мне. Выпьем по стаканчику, поболтаем, может, я тебе чего подскажу…

— Да, пожалуй. — Я не мог не почувствовать себя польщенным.

— Если ты уже выздоровел. Почему бы не завтра? В обычное время?

— Минутку, э-э, мне надо подумать. Давайте я посмотрю, как буду себя чувствовать, и, если не приду, то позвоню.

— Отлично. Ты знаешь мой телефон. Тогда пока.

Как только мистер Беллами положил трубку и взялся за свой член, я поспешил на кухню.

— И что дальше?

Дженни выложила на стол пачку салфеток.

— Ну вот. — Дженни села и принялась качать головой. — Тогда он сказал, что уже поставил меня на очередь в частной клинике и обо всем договорено. И тогда я сказала… — Она прекратила качать головой, чтобы на некоторое время уставиться в пустоту. — Короче, последовала омерзительнейшая сцена, и было похоже, что он не отступится.

— Это случилось в тот вечер, когда я спросил, сможет ли Рейчел у нас пожить?

— Наверное… да. Когда у нас был твой друг — Джеффри? — и этот мальчик заблевал весь унитаз в нашей уборной, Норман как раз пришел, когда я его отмывала, и сказал, что отменит очередь и что ему нужно еще время, чтобы подумать.

— И что дальше?

— В среду, когда Рейчел зашла в гостиную, чтобы попрощаться, только она вышла, как он сказал, что все в порядке и он не против. — Она подняла руки над головой и потянулась. — Вот, собственно, и все.

Дженни лучилась радостью, но мне были нужны подробности. (Не то чтобы я не был в достаточной мере сконфужен тем, что она мне уже рассказала. Однако я принял стратегическое решение по поводу всего этого, и мне необходимо было пополнить «Блокнот Дженни» последними сведениями.)

— Почему он передумал?

Она захлебывалась счастьем.

— Не знаю!

— Но почему он сперва не хотел? — продолжал я давить. — Просто не хотел пока связывать себя детьми или что?

— Нет. Он сразу же сказал, что мы можем усыновить или удочерить одного… или двух, если мне хочется. — Дженни нахмурилась, как будто до сих пор этот вопрос не приходил ей в голову. — Я думаю, — сказала она, осторожно подбирая слова, — я думаю, он боялся, что со мной что-нибудь случится.

— Мм.

(Верно, между прочим. Но не совсем так, как ей казалось.)

— Когда Рейчел снова приедет к нам жить?

— О… Скоро.

Я рассудил, что мне стоит немного поплакать, и как раз тер кулаками глаза, чтобы они покраснели, когда в комнату вошла Рейчел. Она выглядела еще элегантнее, чем обычно, стоя в дверях со своей стильной дамской сумочкой и в темных очках, свидетельствующих о ее скорби. И тут, не успел я, в соответствии с планом, спрятать лицо в ладонях, как слезы сами покатились у меня из глаз.

Рейчел пришлось лечь рядом со мной и целых пятнадцать минут меня утешать, пока я не позволил ей уйти.

Смешно, честное слово — ведь я предвкушал это всю неделю. Почитать книжку, подрочить, поковырять в носу, распространяя запахи и никого не стесняясь. Когда я вечером ей позвонил (ответил Гарри, отточивший в Париже свои дурные манеры) и Рейчел начала плакать, я почти ничего не почувствовал, ничего такого, о чем стоило бы писать домой.

Кроме того, у меня был еще повод для беспокойства — астма. Сей недуг, похоже, вступил в сговор с другими палками в моих респираторных колесах. Он открыл новые горизонты приступам кашля. У меня появлялось тянущее ощущение в солнечном сплетении (в общем, довольно приятное) и чувство сдавленности в горле (опять же, весьма сексуальное), но все же я должен был от этого избавляться, и единственным способом избавления был непрестанный кашель: каждый раскат смягчал диафрагму, пока в глубинах моей груди не возникал блаженный волнующий хрипловатый резонанс, после чего кашель становился уже излишним. Один особо замечательный приступ закончился тем, что у меня изо рта вылетел громадный сгусток мокроты и смачно шлепнулся о стену уборной — почти в двух метрах от меня. Я сфокусировал взгляд; он был непомерен; он был похож на утяжеленное лассо, каким пользуются американские ковбои. Очень скоро, подумал я, очень скоро старушки начнут спотыкаться, когда я буду просто кашлять им под ноги.