Записки о Рейчел - Мартин Эмис

Я допиваю остатки вина — очень неплохого вина, между прочим. Но, боюсь, оно не произвело должного эффекта.

Мой отец в гостиной один, перед ним машинописный текст и стакан содовой.

— Привет, — говорю я. — Думал… разжиться виски.

— Привет. — Он смотрит так, словно пытается поймать мой взгляд в комнате, полной народу. — А почему бы тебе не выпить со мной?

— Э-э… Мне вообще-то нужно еще кое-что написать. Но сколько ты здесь еще пробудешь?

— Тридцать, сорок минут.

— Ну, тогда, может, я приду попозже. Валентина нет, верно?

Отец настороженно вскидывает голову:

— Верно.

— Просто хочу взять кое-что у него в комнате.

— А, понятно. Надеюсь, увидимся вскоре после двенадцати.

Комната Валентина была когда-то моей. Мы поменялись, когда мне было пятнадцать. Думаете, я противился этому? Ничуть не бывало. Я приветствовал перемены. В то время чердаки казались мне до ужаса романтичными.

В темноте я встаю коленями на подоконник и впускаю внутрь ледяной воздух. Я вспоминаю опыт, сформировавший мою гетеросексуальную ориентацию. Это не займет и минуты.

Первое постбронхитное лето Хайвэев.

Мать переживала климактерический всплеск, и отец убедил ее в одну из суббот устроить у нас на лужайке вечеринку — в терапевтических целях и чтобы завести новых друзей среди местных. Матери помогала Дженни и… Зуки, ее подруга из Суссекса, приехавшая погостить. Зуки сразу произвела на меня особое впечатление. Я только что прочел «Мельницу на Флоссе» и был мучительно влюблен в Мэгги Талливер (самый сексуальный персонаж в литературе), чью волшебную цыганскую красоту, как мне казалось, разделяет Зуки. Более того, девушка с таким именем — так представлялось подростку — должна быть готова на все; для девушки с подобным именем не было никаких запретов.

Мать командовала приготовлениями в состоянии буйной истерии. Мальчикам было предписано сидеть в комнатах, чтобы не путаться под ногами. «Кого они пригласили, черт подери, — ворчал мой старший брат, — Марию Антуанетту?» Я наблюдал из окна. Чтобы обеспечить бесперебойную подачу горячей воды, прямо под окном установили трехконфорочную газовую плиту. А каков был стол: песочные замки тортов, влажные напластования хлеба и ветчины, руины печенья, мраморная пирамида вареных яиц!

В четыре часа на лужайке собрался шабаш ведьм; некоторые, дыша по-собачьи, встали в очередь за чаем; другие, сидя в шезлонгах, глазели на груду садовых инструментов, словно в киноэкран. Не позднее четверти пятого мать лишилась чувств: либо вечеринка усугубила ее инстинкт внутривидового отторжения, либо транквилизаторы, в течение дня нейтрализуемые адреналином, обрушились на нее всей своей вялой массой. Ее привели в себя и помогли добраться до комнаты. Дженни осталась развлекать ведьм. Ответственность за раздачу чая и горячей воды перешла к Зуки.

На Зуки было легкое ярко-красное платье с глубоким вырезом. И вот, если Зуки наклонялась, а она была вынуждена постоянно это делать, и если я в тот момент вытягивал шею, а я постоянно это делал, мне была видна львиная доля ее высоких, смуглых и крепких маленьких грудей, а однажды я на мгновение даже увидел темный сосок. Я просидел на подоконнике больше часа, держа для отвода глаз в руках книжку. И по мере того как Зуки все больше суетилась, и на ее лбу и плечах проступал пот, и она все чаще убирала волосы с глаз — ее движения казались мне все более замедленными, они постепенно теряли всякую связь с наполнением чашек, тяганием чайников и лужайкой. Слабое голубое свечение газовой горелки обволакивало Зуки горячей дымкой, мерцая, поднималось по внешней стене и вливалось мне в рот тяжелым воздухом. Затем ее тело принялось корчиться и извиваться; я не мог сфокусировать на ней взгляд, хотя кроме нее там больше ничего не было.

Когда вечеринка стала близиться к концу и Зуки присоединилась к ведьмам, я скатился с подоконника, бросил книжку и закружил по комнате, буквально ломая себе руки. Я не мог понять, как вообще когда-то мог играть в «Эрудит», или читать книгу, или причесываться, или чистить зубы, или обедать, если в мире есть такое лицо и такие груди. Я распластался на кровати и лежал там содрогаясь, пока не почувствовал холод, хотя было очень жарко, и не услышал женские голоса, будто бы зовущие меня из сада.

На следующий день я проснулся весь в поту, и меня лихорадило, так что я решил остаться в постели. (Вдобавок как бы я смог взглянуть Зуки в глаза?) Все считали, что у меня рецидив бронхита, но я-то знал, что это не так. Нет. Гомик встретил достойную девушку и отверг прошлое.

Стоя на коленях, я могу разглядеть в свете окна гостиной небольшой серый участок внизу, где трава так до конца и не восстановилась после того вращающегося газообразного вечера. Я закрываю окно с чувством осознания некой завершенности. Мне кажется, я вижу, чем все обернется. Проходя по узкому коридору мимо комнаты матери, я слышу ее голос: «Гордон?», — но, мгновение поколебавшись, на цыпочках продолжаю свой путь — нужно держать сюжет.

Позапрошлый вечер — вечер накануне моей поездки на собеседование в Оксфорд был квинтэссенцией безумия.

Днем мы пили чай вчетвером. Меня все обхаживали, и это было приятно: Джен сказала, что встанет пораньше и приготовит мне «достойный завтрак», Норман предложил утром подкинуть меня на вокзал, Рейчел неоднократно подчеркивала, что это собеседование будет обыкновенной формальностью. Позже мы с ней заперлись внизу и на полчаса залезли в постель. Я полагал, что это, возможно, моя последняя тинейджерская поебка: наши тела — гладки, как шкурка гриба, наше дыхание — неуловимо, наши запросы — бесхитростны, наши оргазмы — синхронны. И когда я снял кондом и, замотав в салфетку, положил на дно корзины для бумаг, я не таил злобы и не чувствовал себя обманутым. Мы одевались молча, и тишина ласкала нам слух. Я чувствовал себя сильным, провожая Рейчел на автобус в угасающем свете воскресного дня.