Сто тайных чувств - Эми Тан

Саймон вопросительно смотрит на меня.

— Это, по-твоему, должно нас приободрить? Может, она что-то упустила при переводе?

— Это ничего не меняет, — говорю я Кван, в то время как Рокки лавирует среди машин, — мертвый пешеход — это мертвый пешеход, не важно, по чьей вине это случилось.

— Шш! Это американское мышление, — отвечает Кван. Сова вращает головой и пристально смотрит на меня, будто хочет сказать: «Пора бы тебе поумнеть, гринга,[28]это Китай, здесь твои американские идеи не проходят». — В Китае, — продолжает Кван, — ты всегда отвечаешь за кого-либо, несмотря ни на что. Тебя сбили, я виновата, ты моя младшая сестра. Теперь понятно?

— О да, — еле слышно бормочет Саймон, — никаких вопросов.

Сова меланхолично клюет прутья клетки.

Мы проезжаем мимо магазинов, торгующих плетеной мебелью и соломенными шляпами. А потом, выехав на окраину города, мимо многочисленных безликих ресторанчиков по обеим сторонам шоссе. Некоторые еще только строятся: видны лишь стены из кирпича, со следами штукатурки и побелки. Судя по сюжету, повторяющемуся на всех вывесках, я догадываюсь, что здесь работал один художник. Вывески рекламируют одно и то же: апельсиновую шипучку и горячий суп с лапшой. Это конкуренция так называемого «свободного рынка», доведенная до ужасающей крайности. Скучающие официантки сидят у дверей, лениво наблюдая, как наш автомобиль проносится мимо. Что за жизнь! Их мозги, верно, расплавились от скуки. Неужели им еще не опротивела бессмысленность их существования? Ведь такая жизнь сродни игре в бинго, когда все время вытягиваешь пустую карточку. Саймон что-то энергично строчит в блокноте. Неужели он не видит безнадежность, которую так ясно вижу я?

— Что ты пишешь?

— Миллиарды и миллиарды посетителей, которых не обслужат, — отвечает он.

Еще несколько миль — и рестораны уступают место простым деревянным лавчонкам с соломенными крышами, а еще чуть погодя — разносчикам, ничем не защищенным от пронизывающего холода. Они стоят на обочине, надрываясь от крика и размахивая холщовыми мешками с помело и бутылками с острым домашним соусом. Мы движемся вспять эволюции рынка, к истокам цивилизации.

Проезжая какую-то деревню, мы видим около дюжины мужчин и женщин в одинаковых белых хлопчатобумажных халатах. Рядом с ними — стулья, ведра с водой, деревянные ящички с инструментами и написанные от руки плакаты. Не умея читать по-китайски, прошу Кван прочесть, что там написано. «Опытный парикмахер», — читает она, — «Еще каждый из них умеет выдавливать фурункулы, срезать мозоли, вынимать ушную серу. Два уха по цене одного».

Саймон делает новые заметки.

— Ого! Как тебе это нравится — быть десятым в очереди предлагающих вынуть из ушей серу, в то время, как никто не остановился перед первым? По-моему, это бессмысленно.

Мне вспоминается, как мы с ним когда-то поспорили — я доказывала, что нельзя сравнивать свое счастье с несчастьем другого человека, а Саймон говорил, почему бы и нет. Возможно, мы оба были неправы. Теперь, когда я наблюдаю за этими людьми из окна машины, мне кажется, что я счастлива, потому что не стою, где они. И все же мне кажется, что в глубине души я чувствую, ничем не отличаюсь от того самого «десятого человека» в очереди, который ждет, что кто-нибудь остановится именно перед ним. Я толкаю Саймона в бок: «Интересно, на что они надеются, если у них вообще осталась хоть какая-то надежда?»

— Неба не замечаешь, пока не начинает идти дождь, — отвечает он насмешливо.

Я воображаю сотню китайских Икаров, мастерящих крылья из ушной серы. Нельзя запретить человеку надеяться, ибо он будет снова и снова пытаться что-то изменить. И пока он видит небо, никогда не оставит надежду подняться ввысь.

Расстояния между деревнями и придорожными лавчонками все удлиняются. Кван начинает клевать носом, склоняя голову все ниже и ниже, всхрапывая и просыпаясь всякий раз, как мы подпрыгиваем на ухабах. Чуть погодя она уже мирно спит, не видя, что Рокки гонит все быстрее и быстрее по двухколейному шоссе. Он обгоняет едущие на более низкой скорости машины, щелкая пальцами в такт музыке. Каждый раз, когда он прибавляет скорость, сова в своей тесной клетке расправляет крылья, а потом снова опускает. Я сижу, вцепившись в колени и втягивая воздух между сжатыми зубами, наблюдая, как Рокки, обгоняя очередную машину, выезжает на встречную полосу. У Саймона напряженное лицо, но, поймав мой взгляд, он начинает улыбаться.

— Может, скажем ему, чтобы он сбавил скорость? — говорю я.

— Да все нормально, не волнуйся.

Мне кажется, что его «не волнуйся» звучит снисходительно. Но я не поддаюсь минутному порыву и не спорю. Теперь мы следуем за грузовиком с солдатами в зеленой форме. Они машут нам. Рокки сигналит, потом резко забирает влево, чтобы их объехать. И пока мы объезжаем грузовик, я вижу, как по встречной полосе прямо на нас, неистово сигналя, несется автобус — сирена завывает все громче и громче. «Боже, боже правый», — хнычу я, закрывая глаза и чувствуя, как Саймон вцепляется мне в руку. Машина резко сворачивает на свою полосу. Я слышу шелест шин, и вой сирены постепенно стихает.

— Все, хватит, — раздраженно шепчу я Саймону, — я скажу ему, чтобы ехал помедленней.

— Не знаю, Оливия. Смотри, как бы его не обидеть.

Я бросаю на него негодующий взгляд:

— Что?! По-твоему, лучше умереть, чем нагрубить?

Он беззаботно машет рукой.

— Они здесь все так водят.

— Значит, массовое самоубийство теперь в порядке вещей? Что за логика?

— Ну, мы пока не видели ни одной аварии.

Меня вдруг прорывает:

— Почему ты всегда так уверен, что лучше молчать? А кто, по-твоему, должен собирать осколки, после того как вред уже причинен?

Он пристально смотрит на меня, и я не могу понять, что он чувствует — раздражение или неловкость. В ту же минуту Рокки резко тормозит. Кван с совой разом просыпаются, хлопая руками и крыльями. Может, до него дошло, о чем мы спорили? Да нет, мы просто стоим в пробке. Рокки опускает стекло и высовывает голову. Он начинает вполголоса ругаться и что есть сил сигналить.

Через несколько минут мы видим, почему образовалась пробка: дорожная авария, достаточно серьезная, судя по осколкам, кускам железа и личным вещам, разбросанным по шоссе. Пахнет бензином и горелой резиной. Я собираюсь сказать Саймону: «Убедился?», как вдруг наша машина проезжает буквально в двух дюймах от перевернутого микроавтобуса с распахнутыми дверьми, похожими на сломанные крылья раздавленного насекомого. Передняя часть автомобиля практически снесена. Для находившихся внутри никаких шансов не было. Поодаль, в поле, лежит колесо. Через секунду мы видим вторую машину, пострадавшую в аварии: красно-белый рейсовый автобус. Ветровое стекло разбито вдребезги, капот искорежен и забрызган кровью. Водителя в кабине нет, дурной знак. Около полусотни зевак с мотыгами и граблями в руках околачиваются вокруг, таращась и показывая пальцами на помятый автобус, будто они на технической выставке. И когда мы огибаем автобус, я вижу около дюжины пострадавших пассажиров: кто-то сгибается в три погибели и воет от боли, кто-то без сознания. А может, они уже мертвы?