Три жизни Томоми Ишикава - Бенджамин Констэбл

– Я не могу объяснить; я вообще не хотела с тобой связываться. Честное слово, мной тоже манипулируют. – Беатрис понизила голос. – Мне нравилось вместе искать сокровища, это было весело. Ты очень забавный. Но теперь я стала частью какого-то замысла против своей воли и оказалась в неловком положении. Я вынуждена лгать и недоговаривать, только для того чтобы твое приключение развивалось по плану.

– Чьему плану?

– Твоей подруги Бабочки.

– Бабочка умерла.

– Да, ты все время так говоришь, но есть масса доказательств обратного. Видимо, ты – тот самый человек, который может разгадать загадку.

– О чем ты? Что ты недоговариваешь?

Беатрис подошла и поцеловала меня в щеку. Один раз.

– Пошли. Я покажу тебе деревце.

– Зачем ты меня поцеловала?

– Потому что мне стыдно.

Мы обошли трубу и спустились по деревянным ступенькам в маленький садик, и свет на мгновение блеснул на листьях ползучих растений. Беатрис указала на маленькое деревце в горшке, стоявшем на двух кирпичах.

– Низкое, как брокколи, – сказала она, и я подумал, что не прочь поцеловать ее. В губы. Но не стал.

Я присел на корточки и посмотрел на деревце. Оно было красивое. Я понадеялся, что не придется выдергивать его с корнем, чтобы найти искомое. Я поднял горшок и между кирпичей обнаружил жестянку. Старомодную жестянку из-под карамели. Открыв крышку, внутри я обнаружил листок разлинованной бумаги, сложенный квадратиком, с огромной буквой Б, и две карамельки, завернутые в прозрачные фантики.

Записка гласила:

Еще кое-что для тебя, Бен Констэбл, последнее сокровище, очень ценное. Ты найдешь его под деревом, которое питает молодых бабочек, пока они не вырастут, на зеленой лужайке, где я часто сидела с книгой или пачкала руки в земле, когда полола и сажала. Садик рядом с библиотекой на Джефферсон-Маркет был зеленым уголком, самым близким к дому, где я жила, и казался почти что своим. А конфеты сделаны по слегка измененному рецепту, который оставила мне няня. Они называются горькие миндальные ириски. Я сама их приготовила. Надеюсь, тебе понравится. Конечно, хочется так много-много-много сказать, найти, сделать. Приятно бродить с тобой по улицам Готэм-Сити и показывать места из моего прошлого. Жаль, что я не видела улиц, где прошло твое детство. Но время истекло, и мы переходим от скобок к скобкам, и вступление никак не закончится…

Целую, целую.

Бабочка

Я перевернул листок, ища продолжения, постскриптума или последнего примечания, но ничего не нашел. Внезапно мне показалось, что я сейчас расплачусь. Все слишком быстро шло к концу. Дочитав, я передал записку Беатрис. Она прочла ее, сложила и вернула, и я убрал листок в жестянку.

– Вот сука, – сказала Беатрис, и я рассмеялся – громче, чем рассчитывал.

– Ты правда так думаешь?

– Не знаю, но очень уж хотелось это сказать.

– Угостить тебя самодельной конфеткой? – предложил я, протягивая жестянку.

– Нет. Я не стану есть конфеты с таким названием. Особенно если их оставила твоя подруга Бабочка.

– Думаешь, она пытается меня убить?

– Понятия не имею. Но абсолютно уверена, что эту дрянь тебе есть не следует.

Я задумчиво постучал пальцем по крышке жестянки и убрал ее в сумку.

– Пойдем?

– А ты не хочешь полюбоваться видом с крыши этого огромного исторического здания? Ознакомиться со своим культурным наследием как человек искусства.

– Нет, спасибо.

– Ладно.

Мы вышли через дверь, не подсоединенную к сигнализации, и Беатрис сказала:

– Все-таки нужно спуститься по лестнице, чтобы ты проникся.

– Хорошо, – согласился я.

Лестница была белая, с мобилем в стиле поп-арт, болтавшимся в пустоте, которую образовывали лестничные пролеты. На стенах кое-где висели картины, как в художественной галерее. Мы спускались молча. Беатрис попрощалась с дежурным. Я даже не взглянул на него, поэтому не знаю, с каким видом он проводил людей, которых встретил пять минут назад.

– Теперь куда? – спросила Беатрис.

– Снова в Уэст-Виллидж.

– Какая досада. Ты не видел большую часть Нью-Йорка. С тех пор как приехал, ты бегаешь по одним и тем же местам.

– Я добрался с Бэттери-Парк до Центрального парка, с Тридцать третьей улицы до Бруклина. И притом пробыл здесь всего неделю.

– По ощущениям, дольше, – произнесла Беатрис. – У тебя есть карта?

– Нет.

Она молчала, но сказать явно хотела многое. Мы шли по Шестой авеню, и я тоже молчал, пускай и хотел о многом спросить.

Я первым вошел в ворота маленького сада рядом с библиотекой на Джефферсон-Маркет. Кот лежал на траве, и мы с Беатрис сели на скамейку рядом с ним. Я огляделся.

– Ты видишь бабочек?

– Нет. Но молодые бабочки живут не на тех же растениях, что и взрослые.

– Правда?

– Подумай сам. Молодые бабочки – это кто?

– Гусеницы.

– А что едят гусеницы?

– Салат.

– Это слизняки.

– А, ну да.

– Насколько я знаю, гусеницы очень любят вербу – как вон та, например, – сказала Беатрис, указав на невысокое деревце.

– Ты и правда все знаешь.

– Боюсь, что так.

– Назови меня трусом, но я не стану копать под деревом средь бела дня. Предпочту дождаться темноты.

– Неплохой план, – одобрила она.

– Ответь на один вопрос.

– Да?

– Как ты платишь за квартиру?

– С трудом. У меня были кое-какие сбережения, но они закончились. Мне нужны доходы, и побыстрее.

– Нет, я имею в виду – как ты это делаешь? Что конкретно происходит? Какие действия ты предпринимаешь, чтобы оплатить аренду?

– Выписываю чек, – ответила Беатрис.

– И куда посылаешь?

– В район Челси.

– Неподалеку от отеля.

– Да.

– Кто получатель?

– Бабочка.

– Томоми Ишикава?

– Ну да.

– Чье имя ты пишешь на конверте?

– Ее матери.

– А ты знаешь мать Бабочки?

– Да, – ответила Беатрис, и я понял, что фрагменты складываются.

Кот посмотрел на меня. Я ненадолго задумался.

– Я хочу с ней познакомиться.

– Могу дать ее телефон. Позвони.