Записки фельдшера - Олег Врайтов

Пока они общались, мы с напарником распаковали Василия, схватили его за подмышки и понесли по направлению к открытой двери нашей машины.

— Сам зайдешь или тебя закинуть? — риторически спросил Серега.

После ответа (пациент в очередной сказал, что в точности выполнил указания голосов и что-то «хелнул») мы заломили ему руки и повалили лицом на носилки. Я, взяв широкую вязку, приберегаемую для подобного контингента, обмотал ему ноги, заключив каждую в кольцо, и затянул узлом на станине откидного пандуса носилок.

— Все, братец, приехали. Серег, перекурим?

— Можно, — согласился напарник, доставая пачку. — Убери свою гадость, я сегодня добрый.

Хмыкнув, я пожал плечами, вытянул иностранную сигарету из его запасов, щелкнул зажигалкой и выпустил струю дыма в открытую дверь.

— Курим, молодые люди? — ехидно поинтересовалась врач, возвращаясь к машине. Женщина, судя по всему, с нами ехать не собиралась — поговорив, она растаяла в ночной темноте. Мы опасливо вынули сигареты изо рта, ожидая очередной нахлобучки.

— Да ладно, Анна Викторовна, не пьем же.

— Ваше счастье. Кстати, могу вас порадовать — вы молодцы.

— В смысле? — недоверчиво вопросил Серега. Уж кто-кто, а наша врач не склонна попросту рассыпать похвалы. — Чего мы такого сделали?

— Вдвоем скрутили и притащили бывшего тренера по самбо, — насмешливо произнесла Анна Викторовна. — Жена его мне рассказала, что в прошлый раз он бригаду и наряд милиции как котят расшвырял — а их пятеро было. Так что, гордитесь, орлы…

Она, посмеиваясь, полезла в кабину, а мы так и остались с полуоткрытыми ртами.

— Антоха… — слабым голосом произнес напарник.

— Молчи! — выдохнул я. — Твою ж мамашу в печень, супруга траханная! И молчала же! Да он нас мог там на клочки порвать! Ботинки свои вместо шнурков нами завязать! А я-то еще думаю, где он так руки выкручивать научился!

— А фо? — донеслось с носилок.

— Не твоего ума дело! — рыкнул Серега. — Нет, ты понял, как она нас подставила? Ну, курва!

Я несколько раз нервно затянулся, чувствуя, как дрожат мышцы рук. Да-а, давно мы так не встревали. Впрочем, понимаю, почему жена больного промолчала, — зная, что собой представляет наш пациент, я бы лично на пушечный выстрел к нему не приблизился без милиции. У них хоть дубинки есть! А пока бы мы ждали приезда опергруппы, Василек бы благополучно спалил бы лесную избушку и себя вместе с ней. Все понятно — но какому риску подвергались мы! Оба стали бы калеками, это в лучшем случае, все по той причине, что эта жена лешего, пожалела, видите ли, своего дуркующего муженька, зараза! А нас кто пожалел?

Пока я скрипел зубами, Серега, выудив еще одну вязку из раковины, торопливо примотал Василия к носилкам дополнительно, пропустил ленту ему под мышками.

— Все, успокоились? — миролюбиво поинтересовалась доктор в окошко переборки. — Едем?

Мы хором пробурчали что-то, что могло сойти за согласие. Собственно, вина наша и только наша. Сами полезли, очертя голову, не расспросив вызывающую. Викторовна бы, кстати, сначала все же собрала бы анамнез и, разумеется, вызвала бы наряд милиции. А мы, дурьи головы…

Дорогой назад мы молчали. Что-то бормотало радио, грохотали носилки, позвякивал железом ящик с хирургией, на перекладине, предназначенной для крепления капельниц, перезванивались, периодически сталкиваясь, два крючка из гнутой проволоки, сооруженные в свое время для того, чтобы вешать на них флаконы. Да Василий регулярно нарушал наше молчание докладом о том, что он в точности выполнил загадочное поручение своих загадочных собеседников. Мы привычно не обращали внимания, пялясь в окна и периодически бросая взгляд на узлы вязок — не размотался ли?

Машина выбралась на приморскую трассу. На колыхающихся во тьме гребешках волн плясали блики лунного света, превращая ночное море в волшебную долину, бескрайнюю, манящую и сказочно красивую. Где-то вдалеке светились несколько огоньков рыбацких катеров, вышедших на ночной лов, а правее от них вспыхивали и гасли проблески стробоскопа и цветные светлячки иллюминации — катамаран «Рапан» с ночной дискотекой на палубе вышел на свою очередную, трехчасовую, болтанку по волнам.

— Веселятся, наверное, — задумчиво произнес Серега, смотревший туда же. — И Ленка там моя сейчас, тоже…

Я кивнул. Серегина благоверная работала на вышеупомянутом катамаране официанткой, причем зарабатывала, к его искренней досаде, гораздо больше его самого, работая только ночами. Напарник с ума сходил каждый раз, когда она уходила на смену — будучи от природы жутко ревнивым и неспокойным, он каждый раз рычал от злости, представляя, сколько алкоголизированных и наглых «золотых мальчиков», просаживающих там за вечер четыре Серегиных зарплаты, будут откровенно пялиться на стройные Ленины ножки, глубокий вырез униформы, отпускать пьяные сальные шуточки и пытаться ухватить за ягодицу…

— Они мне сказали хелни — я и хелнул, — поддержал разговор пациент.

— Да что хернул-то? — не выдержал я. Не то, чтобы меня сильно интересовали подробности, но надо же как-то отвлечь Серегу от грустных мыслей.

Вася замолчал, переваривая вопрос, и неожиданно ответил:

— Фо-фо! Яйца, фо…

— Какие еще яйца?

— Фвои.

Мы переглянулись.

— Стоп, Васек, еще раз — кому ты что хернул и когда?

— Они сказали — хелни…

— Это мы уже слышали! — перебил Серега. — Что ты там с яйцами сделал?

Больной промолчал, пожевал губами.

— Нееее…

— Сережа, — тихо сказал я. — У меня вдруг появились очень поганые мысли. У тебя тоже?

— У меня тоже. Ну-ка, щелкни свет!

Он, чертыхаясь, принялся разматывать вязки, фиксирующие больного к носилкам. Мы вдвоем, я — придерживая, он — толкая, перевернули Василия на спину, после чего я уперся коленом ему в грудь, сдерживая возможные акты агрессии, пока Серега в тылу, зло сопя, расстегивал пуговицы на грязных джинсах больного.

— Ты когда мылся в последний раз, обормотина? — донеслось до меня. — Если от тебя что-то подцеплю, дом свой продашь, чтобы я… аа-а-а-а, Антоха!!

Я рывком повернулся, ожидая увидеть коварный финт ногами бывшего самбиста, снова травмировавшего моего напарника, — но увидел целого и невредимого Серегу, с выпученными глазами, тычущим трясущимся пальцем в область паха больного.

— Вот… вот же твою мать… да что же это такое, а?!

Следуя указующему персту, я опустил глаза — и сглотнул, не веря им. Все бедра психбольного, а также внутренняя поверхность джинсов были покрыты толстой темной коркой засохшей крови, да так обильно, что ткань заскорузла и с трудом гнулась. Мошонка была распорота чем-то острым и казалась сдувшейся с одного бока, потому что яичко там отсутствовало, и, судя по тянущимся в область колена, чудом не разорвавшимся сосудам, находилось где-то там.