Женщина в зеркале - Эрик-Эмманюэль Шмитт

Еще не придя в себя, она изумленно улыбнулась:

— Есть во вселенной невидимый возлюбленный, тот, которому я всем обязана и которого я никогда как следует не смогу отблагодарить. Этот возлюбленный повсюду и нигде. В нем сила рассвета, нежность вечера и покой ночи. Он — то же самое, что весна, облекающая землю цветом, что зима, стерегущая ее. В нем безграничная сила, более могущественная, чем самая могущественная у нас.

Брендор, в свою очередь, тоже улыбнулся и отчетливо прошептал:

— Это — Бог.

Анна повернулась к нему:

— Ты его так называешь?

— Таково имя Ему.

Она задумчиво покачала головой:

— Хотела бы я быть в этом уверена.

Брендор встревожился:

— Анна, обещай никогда и никому не повторять этого. Особенно никому из служителей Церкви.

Она опустила голову, покосилась на ступни своих ног, словно это были нежданные гости.

— Я привыкла молчать. Я не дружу со словами, я их плохо знаю. Вот видишь, я искала имя этой силе, а ты называешь ее Богом.

Она не сомневалась в том, что Брендор прав, ибо она высоко ценила его и считала его умнее себя; но все равно ей не удавалось ни себя убедить, ни приноровиться к его словарю.

— Анна, слова не на лугах растут. Тебя удивляет, что ты не можешь найти правильное слово, а это не потому, что ты неправильно думаешь или плохо чувствуешь, а по незнанию. Тебе не хватает образования. Особенно богословского. Слова были созданы людьми и рассчитаны на людей; они не возникают как бесспорные истины. Поверь мне, важнее верность мыслей, а не их выражение.

Анна казалась обескураженной. Усвоение слов, концепций, словесных формул, которые подарят ей легкость в красноречии, казалось ей недоступным.

Брендор подумал о том, каким может быть решение.

— Тебе уже случалось слагать стихи?

Анна резко повернулась к монаху и покраснела:

— А ты откуда знаешь?

Удивившись ее горячности, Брендор обрадовался тому, что правильно угадал:

— Я ничего об этом не знал, просто спросил.

Анна вытянула ноги, потерла ладони бугристым корешком. Довольная тем, что может в этом признаться, она расслабилась:

— Да, я часто слагаю стихи. Кручу так и сяк слова в голове.

— А потом ты их записываешь?

— Нет.

Она бросила этот ответ так, будто это само собой разумелось, не подозревая о том, как удивится Брендор, который воскликнул:

— Значит, они пропадают? Жалко.

В свою очередь, удивилась Анна:

— Как только они готовы, я помню их наизусть. — И добавила: — Так лучше, верно? Бумага может куда-нибудь деваться. Но не память.

— Все не так!

Встревоженная тоном Брендора, она пристально посмотрела на него, и он пояснил:

— Память теряется, конечно, не так легко, как бумага, но теряется. И когда-нибудь твои стихи затеряются — то ли когда годы замутят твое сознание, то ли когда ты умрешь.

Она успокоенно рассмеялась:

— Это не страшно: стихам тоже есть свой срок.

Он притворился, что согласен с этим утверждением.

— Ты можешь прочитать мне что-нибудь?

Глаза Анны удивленно расширились, она покраснела: Брендор просил ее огласить то, что она считала сокровенным, вроде ребенка, терпеливо зачатого ее мыслью, которого она вынашивала и пестовала в одиночку!

Весьма взволнованная, она решилась, но потребовалось еще несколько минут, прежде чем она смогла звучно произнести:

Меня влечет и никогда не оставляет,

Меня желает страстно он, во мне будя желанье.

Жить надо мне, как наставляет он,

До самой смерти чтя его вниманья знаки.

И он творит меня такой, какая есмь я,

Простертая, ущербная, с неутоленной жаждой.

Вот я, вот он, еще одно усилье.

Я поклялась его достойной стать.

Брендор принял стихотворение с молчаливой благодарностью, улыбкой давая ей понять, что он оценил как само стихотворение, так и смелость, с которой она его прочла.

Девушка сделалась пунцовой.

— Спасибо, Анна. А о ком ты говоришь?

— О возлюбленном.

— Возлюбленном?

— О той силе, которая наполняет меня с утра до вечера, которая делает меня лучше и которая заставляет сторониться зла и посредственности. Только что, когда ты подошел ко мне, я была с ним.

— Да, конечно.

Брендор помолчал немного.

— Можно я запишу эти стихи?

Анна согласилась. Они позаимствовали бумагу и чернила в монастырской кладовой, и Брендор записал стихи под ее диктовку.

Вечером того дня взволнованный Брендор изменил своему скудному рациону: несмотря на свой обет бедности и воздержания, он зашел на постоялый двор, чтобы полакомиться рагу и выпить ободряющей жидкости. Ему необходимо было снова войти в мир людей — такой, в каком он жил до своего призвания свыше, мир, наполненный запахами, гамом, винными парами, сальными колкими шутками. Что его так взволновало? Не то, что он понимал, а то, чего он не понял: что-то в стихах Анны от него ускользало. Облокотившись на липкий стол, попивая мутное, сваренное с хмелем пиво, которое начало вытеснять привычный напиток из перебродившего ячменя, он читал и перечитывал стихотворение. Он так долго в него вникал, что теперь знал его наизусть.

— Ну что, монах, видать, о чем-то задумался?

Хозяйка, пышная краснощекая фламандка, желая с кем-нибудь поговорить, обратилась к нему.

— Учил стихотворение.

— Прочти его мне! — воскликнула она. — Я помешана на стихах. Не часто здесь такое услышишь.

Брендор молодцевато выпрямился:

— Я сделаю больше: я продекламирую его.

— Это твое?

— Нет, его написала женщина.

Хозяйка, уже покоренная, села напротив него, обхватив ногами табурет, и налегла на столик, подперев голову руками.

Брендор проговаривал строки мягко, придавая вес каждому слову. Когда он закончил, хозяйка подмигнула ему:

— Ну ты и проказник!

— Не понял.

Она встала из-за столика, разом возбужденная и разочарованная.

— Ты прочел мне стихи своей любовницы.

— Вовсе нет!

— Да, да, ты уходишь в себя, бормочешь слова как молитву. Что, ты не мог с самого начала сказать прямо? Не мне тебя судить, я отлично понимаю, что до того, как стать монахом, ты был мужчиной. Да им и остаешься. Как зовут-то ее, твою блондинку?