Тайны Ракушечного пляжа - Мари Хермансон

— Она спрашивала Кристину о рисунках? — поинтересовалась я.

— Та просто уклонялась от общения. У Гудрун Самуэльссон сложилось впечатление, что Кристина злоупотребляет лекарствами. По пути домой она приняла два решения: что Кристину необходимо вернуть в больницу. И что нужно устроить выставку и показать ее произведения людям.

Но с больницей так ничего и не вышло. Когда Гудрун вернулась с двумя санитарами, Кристина уже исчезла. Баночек с таблетками в доме найти не удалось, хотя, по словам врача, у нее должны были остаться еще две от последнего заказа. Зато они нашли ее бумажник и остальные личные вещи. Все указывало на самоубийство.

То, что тело так и не обнаружили, естественно, стало для ее родителей трагедией вдвойне. Гудрун поддерживала с ними контакт с тех самых пор, как Кристину положили в больницу Лилльхаген. Она так стремилась осуществить свою мечту и организовать выставку, в частности, и ради них. Они и потом иногда перезванивались. Отца Кристины уже нет в живых, а с матерью Гудрун разговаривала незадолго до моего звонка. Та очень обрадовалась, что Кристину наконец нашли и теперь ее можно будет похоронить, как подобает.

— Но ребенка у Кристины Гудрун никогда не видела? — уточнила я.

— Нет. Но ведь она ни разу не была у нее в то лето. Гудрун ездила к ней всего лишь один-два раза в год.

— А в самые последние визиты? Не было ли заметно, что в доме какое-то время жил ребенок?

Йенс отрицательно покачал головой:

— Я спрашивал. Но она ничего подобного припомнить не могла.

— Ты рассказывал эту историю Майе?

— Нет. И думаю, это не имеет смысла.

— Где она сейчас?

— Она живет чуть севернее Стенунгссунда. В интернате для взрослых с отклонениями в поведении. У тебя ведь машина. Можем завтра туда заехать. Да, это вполне реально. И ты сможешь с ней повидаться. Я постараюсь перехватить Сусанн и попросить ее забрать меня где-нибудь в том районе. А ты потом поедешь прямо в Гётеборг.

— Мне нужно забрать мальчиков с продленки не позже шести.

— Без проблем.

Йенс схватил мобильный телефон и набрал номер, но на линии были какие-то помехи, и разговор пришлось немного отложить.

Он нашел колоду карт, и мы стали играть в игру, которую оба считали забытой, но по ходу дела начали потихоньку припоминать. Иногда кто-нибудь говорил: «Нет, быть не может. Так никто не выиграет». Или же мы внезапно осознавали: «Но в этом нет никакого смысла». И тут кто-нибудь вспоминал, что надо делать, а другой припоминал еще немного, и в результате игра продвигалась. Как ни странно, нам было очень весело.

Когда стемнело, мы зажгли свечи и открыли бутылку вина. Йенс дозвонился до жены, и они договорились, что она заберет его на следующий день в три часа на бензоколонке «Шелл» в Стенунгссунде.

Я вспомнила, что мне тоже надо бы позвонить и пожелать спокойной ночи сыновьям, о чем я совершенно забыла накануне. У них было все в порядке. Они побывали в Водяном дворце в Леруме, а вечером посмотрели два видеофильма подряд и даже не обратили внимания на то, что я не позвонила. Йенс отдал мне вырезку из местной газеты, и я пообещала мальчикам, что вручу ее им, как только вернусь домой. Потом трубку взял Андерс.

— Где это тебя носит? — сурово спросил он.

— Я в Тонгевике, в гостях у друга детства, — ответила я.

— Ты вчера вечером не позвонила.

— Знаю, но мальчики теперь уже не особенно нуждаются в том, чтобы я каждый вечер желала им спокойной ночи.

— Тебя видели в «Таверне Мики» с каким-то сомнительным типом. Конечно, это не мое дело, но тебе известно, что это за заведение? Знаешь, кто туда ходит? Тайные алкоголики и охотники до девочек. В большинстве своем довольно трагические персонажи.

— Я об этом не имею ни малейшего понятия. Я там была в первый раз. А тебе, похоже, это заведение хорошо знакомо.

— Ульрика, мне абсолютно наплевать на то, что ты делаешь. Я думаю только о мальчиках. Ты прекрасно знаешь, что на Осе можно положиться и когда ребята здесь, им хорошо. Так? У тебя нет причин беспокоиться. Но я ничего не знаю о том, чем занимаешься ты.

— Нет, ты прекрасно знаешь. Я изучаю легенды о горных пленниках.

Он громко фыркнул:

— Надеюсь, ты завтра заберешь детей с продленки?

— Естественно.

— Даже по телефону слышно, что ты нетрезвая, — сказал он и положил трубку.

Йенс стоял на веранде, и я вышла к нему. Все небо было усыпано звездами, как это бывает только осенью за городом. Чем дольше смотришь, тем больше появляется звезд. Моря в темноте видно не было, но оно чувствовалось в соленом холоде, касавшемся лица.

— Помнишь, как ты показывал мне созвездия? — спросила я.

Йенс не помнил. Он даже забыл, как они называются, и мог показать лишь Большую Медведицу.

— Мне показалось, что это удивительно раскрепощает — то, что созвездия просто придуманы человеком. Что они всего лишь толкование. Я потом составляла собственные созвездия. Например, вот Лошадь, — сказала я.

И я стала показывать ее Йенсу. Но, как я ни объясняла, он никак не мог высмотреть на небе лошадь.

— Что ты собираешься делать со своим текстом? — поинтересовалась я.

— Пока не знаю. Пусть немного полежит. Потом я над ним еще поработаю. Может, получится книга. А может, и нет.

Я взглянула на него в слабом свете луны и звезд. Собственно света как такового и не было. Точнее сказать, на темном фоне выделялись белые силуэты, как на негативе. Йенс склонился вперед, опираясь о перила веранды, и обеими руками держал рюмку с вином.

Он многое успел рассказать. Тем не менее сам он в этих рассказах оставался на удивление невидимым. О своей теперешней жизни он почти не упоминал. Между делом сказал о двух дочках-школьницах. О жене на курсах в Копенгагене. Меня интересовало, каков же он на самом деле. Интересный, тактичный и приятный собеседник. Педант — на кухне ни крошки. Фантазия у него развита — как он вжился в мир больной женщины. И никаких намеков на клаустрофобию — прополз весь ход под валунами.

У Йенса было две манеры говорить. Одна напоминала своего рода привычную игру на публику. Иногда складывалось впечатление, что он уже сотни раз говорил это самым разным людям. Например, рассказ о выборе профессии, о плакатах с автомобилями в аэропорту Сингапура и о газетной статье про завтрашнюю элиту. Но история о ребенке, которого оставили Карин и Оке, звучала иначе. Эти слова он, видимо, произносил впервые. И я была слушателем, а не публикой.

Он повернулся ко мне и внимательно посмотрел, возможно задаваясь аналогичными вопросами на мой счет. Тут я осознала, что и я почти ничего не сообщила о себе. Я рассказала кое-что о своей научной работе, но о личной жизни умолчала. Да в общем-то это было и не важно. Здесь, в Тонгевике, теперешняя жизнь казалась абсолютно несущественной.