Ананасная вода для прекрасной дамы - Виктор Пелевин

Мир, в котором Олег провел всю жизнь, действительно был тенью. Он состоял из переработанного треугольником света и был похож на выхлоп авиационного двигателя, засасывающего в себя керосин. Мир был потоком нечистот, вечным сумраком и цепной гирей, заставляющей часы тикать, и нигде за его пределами о нем ничего не было известно. Исчезая, он не нарушал никаких равновесий. Свет становился невидимым, когда пропадал освещенный им мир, и любые вопросы по поводу происходящего исчезали — потому что некому было спрашивать и отвечать.

Олег понял, что больше не видит своего тела. И тут же догадался, куда оно делось. Из центра треугольника выходило разветвление, похожее на полумесяц. Между его рогами тлело что-то вроде сознающего разряда: именно там зарождались все его мысли. Тело никуда не исчезало, оно просто было одной из них.

Олег понял, что между концами этого полумесяца может возникнуть сколько угодно таких Олегов, и каждый из них будет ощущать в себе то же несомненное «я», тянущееся из темноты к свету, и когда один Олег отцветет, на его месте тут же появится другой. И все эти зыбкости так или иначе думают о причине своего существования — некоторые считают, что треугольнику надо молиться, другие поют про него песни, третьи думают, что они и он суть одно, четвертые называют его словом «ум» и читают мантры, чтобы его успокоить, а пятые пишут про него книги — и все это нужно только для того, чтобы через треугольник проходило как можно больше возникающего в пустоте света.

Олег попытался понять, много ли таких треугольников, или всего один, — и понял, что вопрос лишен смысла: для каждого человека он был своим, не похожим ни на что другое.

Можно было сказать, что этих существ столько же, сколько человеческих умов — а можно было сказать, что это существо лишь одно, а людей и человеческого мира нет вообще, есть только вечный двигатель, работающий на самообмане чего-то такого, чего на самом деле нет, хоть оно и думает, будто оно есть, и в этой уверенности и заключен самообман. Все было выверено, точно и красиво — экономной, холодной, космической красотой.

«Мир, оказывается, устроен очень разумно. Вот только при чем тут я? Стоп, стоп, стоп… Какой я? Вот эта треугольная медуза?»

Ему стало смешно, и веселье сдвинуло его внимание таким образом, что он вдруг понял еще одну вещь, самую жуткую и важную. Он понял, откуда пришел этот треугольник.

Он не приходил ниоткуда. Олег сам воспроизводил его в каждом следующем моменте бытия — за свои мысли принимая рябь его плавников. Именно в этом была великая загадка и тайна.

Создателем был вовсе не треугольник. Создателем был он сам. Но таким создателем, который даже не знал, кто и когда захватил его в вечное слепое рабство.

«Господи, — подумал Олег с изумлением, — да я ведь не человек… Я ведь никогда на самом деле человеком и не был… Я и есть этот свет…»

Именно это знание и заключал в себе луч, возникавший в сумраке, чтобы дойти до всех, кому этот сумрак снился. Проснувшись, они стали бы собой и растворились в свете, а вместе с ними исчезла бы и снящаяся им мгла со своим таинственным и страшным властелином. Поэтому свет был закрыт колышущимся треугольным телом — от каждого и всех, а вместо света у людей была запись, что Бог есть свет, кочующая из одной священной книги в другую. Люди сами были светом — но свет спал и видел сон, которым была тьма.

Этого Олегу нельзя было знать. Что угодно, но только не это — а как только он узнал, треугольное существо поняло и сделало что-то такое, что видеть дальше стало невозможно. А потом стало невозможно дышать.

15

Свет все-таки победил — но после этого он переместился вверх и стал невыносимо жгучим. Жар ощущался даже сквозь закрытые глаза. Чуть приоткрыв их, Олег различил сквозь радужную пленку ресниц две склонившиеся над ним тени. Кажется, они имели ту же природу, что и он сам.

Кто-то похлопал его по щеке. Затем знакомый голос сказал по-английски:

— Живой. Дышит.

Две тени переглянулись, и Олег узнал в одной хозяина гестхауза. Второй был индийским полицейским — круглолицым, усатым и, несомненно, коррумпированным, как вагина вавилонской блудницы. Дома, подумал Олег, я дома…

— Эй, ты меня слышишь?

— Да, — ответил Олег. — У меня голова болит. А что случилось?

— Пожар, — сказал хозяин гестхауза таким тоном, словно отдавал приказ «Огонь!» расстрельной команде.

Вокруг действительно пахло какой-то дрянью — кажется, горелыми перьями. Покосившись в сторону, Олег увидел свою хижину — та выглядела вполне целой, но из ее открытой двери до сих пор шел бело-голубоватый дым. Сам он лежал прямо на земле в нескольких метрах от входа. В глаза било солнце.

— Твоя чертова лампа, — сказал хозяин. — Сорвалась с потолка, упала на кровать. Замкнуло провода, искра, пожар — а ты спал. Когда подушка загорелась, ты мог задохнуться во сне. Хорошо, заметили дым. Еле успели тебя вытащить. Подушка сгорела. Одеяло тоже. Будешь за все платить.

Олег хотел сказать, что от его аккумуляторов и инвертора никакого замыкания быть не могло, поскольку в цепи предохранитель, но решил не спорить с очевидностью.

Донеслась бойкая восточная мелодия — какая-то приторная смесь рэпа с музыкальными реверансами в сторону одновременно ислама и индуизма, запакованная в один претендующий на полное мировое господство рингтон. Хозяин страшно выпучил глаза — видимо, чтобы Олег не расслаблялся, — и пошел на звук телефона.

— Так что здесь случилось? — спросил полицейский.

— Я видел… Видел…

— Что ты видел?

Олег попытался вспомнить, что именно он видел. Это оказалось непросто. Кажется, ему снился сон — в нем он нырнул на очень большую глубину, где все вокруг было черно-синим, и играл со странной медузой, а потом она сделала ему больно. И все долгое время, пока он поднимался к поверхности, он пытался не забыть одну крайне важную вещь, которую ему надо было сказать людям.

Но когда он попытался сообщить ее внимательно слушающему полицейскому, она оказалась полной бессмыслицей — словно камушек, который кажется драгоценным под водой и превращается на поверхности в обычную гальку:

— Вот этот наш мир, где мы живем… Все это творение… Оно существует скрытно и абсолютно незаметно… И устроено оно таким образом, что если какой-нибудь из его элементов начинает всерьез интересоваться вопросом о природе и назначении творения, то он незаметно исчезает, а творение пребывает дальше… Нигде…

Полицейский понимающе кивнул и сделал выразительный жест — словно колол себя шприцем в толстую задницу.

— Да? — спросил он по-русски.

— Нет, это не я, — ответил Олег честно. — Это был лайфспринг плюс плюс. И не здесь, а под Бангалором.

Полицейский еще раз кивнул и склонился над Олегом так, чтобы разглядеть его зрачки.