Королева двора - Лариса Райт

– Сам?

Дина почувствовала, как вспыхнули щеки, но все же договорила:

– …сам и выбраться должен.

Он больше не бесновался, не кричал и не плакал, не прыгал по комнате бешеным волком и не смотрел на жену раненым зверем. Смотрел изучающе, будто впервые видел, будто хотел разглядеть в ней то, чего раньше не замечал. Глаза его были изумленными, но спокойными, спокойным же оказался и тон, когда тихим и внятным голосом Миша произнес:

– Пошла вон.

И Дина пошла. Собрала и клочки газеты, и разбросанные по столу визитки всевозможных больниц и разных целителей, к которым рекомендовала ему обратиться, и миски с едой, словно боялась оставить ему лишнее и ненужное напоминание о себе. И только на пороге квартиры задержалась на секунду, обводя прощальным взглядом жилище, о потере которого не сожалела ни капли. Не было в ней ни жалости, ни сострадания, ни осознания собственной неправоты, одно лишь непонимание. Постояла в дверях, пожала плечами, пробормотав: «И чего ему не хватает?» – и исчезла, не задержавшись. А задержись еще на мгновение, она бы услышала ответ: такой простой, такой незатейливый, такой до смешного очевидный. Очевидный даже для соседки, которая и произнесла его, стоя на кухне у раковины:

– Любви…

Марк догнал Дину уже возле гримерки, сказал с наигранной обидой:

– Бегаешь – не угнаться.

– А зачем догоняешь?

– Хочу посмотреть на реакцию. – И он распахнул перед ней дверь.

Дина замерла в восхищении: комнату заполняли корзины цветов:

– Ты перестарался. В таком амбре отдыхать невозможно, есть риск задохнуться.

– Я тут совершено ни при чем. Это признание, Диночка. Тут кроме корзин еще и телеграммы. – Он подскочил к ее столику и взял внушительную пачку открыток. – Министр культуры, директор театра, главрежи других театров. Все поздравляют, желают и… – Он хитро примолк.

– И?

– …завидуют.

Дина расхохоталась:

– А говоришь, что ты ни при чем?! Бальзам-то на душу ты поливаешь, а не все эти телеграммы.

– Значит, твоя душенька довольна?

– Вполне.

– Смотри, тут еще корзина с фруктами. Это уже я постарался. Если в антракте захочешь перекусить, то тут и персики, и груши, и мушмула, и вода на любой вкус. Да, я еще распорядился раскладушку поставить, если тебе понадобится ноги вытянуть. Все-таки на полу растягиваться тебе уже не пристало. И давно, между прочим. Короче, раскладушку принесут, не удивляйся. Можешь, кстати, и сейчас еще минут двадцать полежать. Ну, а потом… тадам. – Марк подскочил к шкафу и сдернул простыню, закрывавшую нечто, висевшее на дверце. Дина ахнула: новый костюм был выше всяких похвал. И хотя она уже неоднократно видела его на примерках и подгонах, теперь, за полчаса до выхода на самые заветные подмостки, показался он ей особенно волшебным. – В общем, отдыхай. Минут через двадцать пришлю тебе помощницу влезть в эту красоту.

– Спасибо, дорогой.

– Не слышу восторга. Почему грустный голос?

– Нет-нет, все в порядке. Просто немного волнуюсь.

– А… Ну, что естественно, то не стыдно. Значит, все чудесно, всего хватает?

– Конечно!

– Точно-точно?

– Абсолютно, – отвечает Дина, настойчиво отгоняя тот голос, что даже не шепчет, а кричит у нее внутри, угрожая безопасности барабанных перепонок. И кричит он: «Не хватает любви!»

– Тогда я побежал. – Марк, наградив балерину воздушным поцелуем, скрывается за дверью, но через секунду уже снова просовывает голову в гримерную: – Кстати о волнении. Забыл сказать: оно тебе совершенно ни к чему. В зале будет твой самый верный и преданный поклонник в лице моей матушки. А она, ты же знаешь, даже самый мертвый зал сумеет завести. Так что успех обеспечен. Наша радость и счастье будет ликовать в директорской ложе.

Дина снисходительно улыбается. Да, на ее бенефис действительно соберутся многие. Не только мама Марка, но и приемные родители самой Дины, и ее настоящий папа, привезший с Украины и жену, и детей, чтобы порадовать дочь. Марк знает об этом, а потому и счастлив за свою подопечную. Но Марк не может знать, что ее радость и счастье зависят только от того, будет ли занято одно-единственное место в центре первого яруса.