Прощай, зеленая Пряжка - Михаил Чулаки

— Ну ладно, ладно, скоро вас выпишем, а математикой, если не хотите, можете больше не заниматься.

— Иди в медицинский, как я, — сказала Ирина Федоровна. — Меня Привес провалил на физколлоидной, а я все равно все формулы знаю.

Подошла маленькая Неуемова, посмотрела, как всегда, испуганными глазами:

— Виталий Сергеевич, пощупайте, какой у меня сегодня пульс частый! Это опять приступ порока сердца.

Виталий не стал бы, конечно, читать ей медицинских лекций, но услышала стоявшая недалеко Капитолина и не выдержала:

— Ну что ты говоришь! Не может быть приступа порока! Порок — это анатомический дефект! Все равно что человек без руки сказал бы, что у него приступ однорукости. И после этого говоришь, что у тебя не бред!

— У меня на самом деле порок сердца, — тихо сказала Неуемова.

Виталий пошел дальше поскорей. На кровати с довольным видом сидела Сивкова и ела апельсин.

— Здравствуйте, Тамара. Опять вам Маргарита Львовна дала?

— Опять. Я ее очень люблю, Виталий Сергеевич. А вы любите?

— Люблю, Тамара, люблю. А как дядя Костя в голове?

— Ушел дядя Костя.

— Обманываете опять, наверное. Вы же мужчин всегда обманываете.

— Мужчин всегда обманываю, но дядя Костя правда ушел.

— Так обманываете или правда?

— Обманываю, но правда, что ушел.

Виталий махнул рукой и отошел.

В надзорке дежурила Маргарита Львовна.

— Все в порядке, Виталий Сергеевич. Меньшикова спокойна. Вон, мечтает.

Меньшикова и в самом деле сидела у окна в самой мечтательной позе.

— Здравствуйте, Галина Дмитриевна.

— Здравствуйте. Везут в дом гостей, а хозяйку в надзорке заперли.

— Галина Дмитриевна, а может, вам здесь и спокойнее? Здесь вы не боитесь, что кто-нибудь зарежет.

— Не боюсь. А знаете, когда страшно, тоже хорошо. Так страшно, что в животе холодно. Я бы хотела на обрыве постоять или на башне. К краю подойти, вниз наклониться — и чтобы страшно, и чтобы холодно. Я бы, может, и прыгать бы не стала, не знаю. А чтобы страшно. А может, и прыгнула бы когда-нибудь. Не знаю.

Виталий тоже не знал — не знал, что с нею делать. Взглянула из своих владений Мария Андреевна.

— Что-то больных ко мне не посылаете, Виталий Сергеевич.

— Правда, Мария Андреевна, что-то разленился я. Ничего, наверстаю.

— Смотрите, а потом захотите, а у меня мест не будет.

— Если бы все по плану! А то ведь больные когда поступают, не интересуются, есть у вас в инсулиновой места или нет.

— Надо их воспитывать.

— Хорошо бы. Да не умею пока.

Вера сидела в четвертой все с тем же Фалладой в руках. Виталий уселся рядом, улыбнулся.

— Здравствуй.

— Здравствуйте, Виталий Сергеевич.

— Все хорошо?

— Да. А помните, вы мне говорили про отпуск?

— Помню. Но теперь нет смысла. Чего ж тебе в воскресенье в отпуск, если мы тебя в понедельник просто выпишем.

— Уже в понедельник?

— Да. А чего тянуть? Ты рада?

— Конечно.

Но в голосе ее послышалось сомнение. Она словно чего-то ждала. Но Виталий не мог сейчас с нею разговаривать всерьез. Он ясно почувствовал, что ему самому нужно сначала многое обдумать.

— Вот и хорошо, что рада. Ну, я еще буду напутствовать, а пока уж поскучай два дня. В субботу и воскресенье не выписываем, такая уж бюрократия.

Он снова улыбнулся — чуть виновато, — вскочил и побежал в обход дальше.

В ординаторской, когда вернулись из обхода, Капитолина сказала недовольно:

— Надо что-то решать с Меньшиковой, Виталий Сергеевич. Вы напрасно тянете, нужно ее оформлять в Кащенко. Перспектив никаких, только койко-день нам портит. И не можем же мы ее все время держать в надзорке. А вывести — опять чего-нибудь выкинет, ведь правда? Правда! Так что оформляйте ее, Виталий Сергеевич, оформляйте. А в Кащенко таким и самим лучше: больше на воздухе, работают в саду, в огороде.

Капитолина уговаривала, как будто Виталий возражал. А он вовсе не возражал, просто это хлопотная история — оформлять в Кащенко, вот он и откладывал со дня на день.

Откладывал со дня на день, потому что каждый день много хлопот. А результат? Вот Костина выписывается с формальной критикой, того и гляди снова поступит. Вот Прокопович уже поступила снова. Кстати, а почему он во время обхода не видел Прокопович? И не вспомнил сразу, не тем голова занята.

Виталий позвонил в сестринскую:

— А где Прокопович, скажите, пожалуйста?

— Пошла белье относить. Вам ее прислать, когда вернется, Виталий Сергеевич?

Ничего нового она ему не скажет.

— Нет, не нужно.

Да, так Прокопович поступила снова, процесс очень прогрессирует, а что он может сделать? Ничего. Про таких старых хроников, как Либих или Меньшикова, нечего и говорить.

Сегодня ему даже не объявили выговора. Может продолжать работать, окрыленный доверием. А честно ли это? Честно ли работать, когда не очень веришь, что приносишь пользу? Ах, он не заблуждается на свой счет, знает себе цену — ну и во что выливается это знание? В бессильное брюзжание. Не лучше ли переоценивать себя, но быть уверенным, что приносишь пользу, что необходим?

Виталий недоволен собой, хотя все-таки лечит, все-таки у него и нейролептики во главе с аминазином, антидепрессанты, тот же инсулин — перенесись чудом на его место врач времен знаменитого Шарко, времен того же Кандинского, который работал в этих же стенах — этот врач был бы счастлив, считал бы себя всемогущим! А как работали старые врачи, не имевшие фактически никаких лекарств? Бессильно смотревшие, как прогрессирует паралич, от которого теперь остались одни воспоминания? Чем они были полезнее безграмотных больничных служителей? А ведь они считали, что приносят пользу! Виталий их решительно не понимал. Но выходит, что некоторая ограниченность — старым врачам, безусловно, свойственная — только полезна, потому что побуждает к действию, а всепонимающий скепсис бесплоден? И старые врачи, не имея никаких путных лекарств, приносили пользу своей верой, своей энергией. И если бы Виталий тот же аминазин и тот же инсулин давал с большей уверенностью в их могуществе, может быть, и результаты оказались бы лучше? И уж раз он твердо уверен, что прогресс в психиатрии может наступить только в результате революционных открытий в биохимии, генетике, может быть, вирусологии, зачем же он здесь? Почему сам не занимается генетикой или биохимией?! А здесь пусть лечат те, кто верит, что приносит пользу, и благословим необходимую для такой веры каплю наивности! Наверное, это самое честное — уйти и начать все сначала где-нибудь в институте генетики. И может быть, при его участии удастся установить, что у части больных шизофренией имеется дефект, скажем, в третьей хромомере девятнадцатой хромосомы наследуемый рецессивно, а у других заболевание вызывается нейротропным вирусом, поражающим только клетки Пуркинье лобных долей? Вполне может быть!