Исповедь недоумка - Филип Киндред Дик

— Успокойся, сказал Нат.

Из них двоих он казался мне более толковым.

— Тебе лучше продать свою половину дома, посоветовал он. Прямо сейчас. Прежде чем ее обложат долгами и процентами за неуплату.

Энтайл начал записывать на листе бумаги какие-то цифры.

— Ты получишь примерно семь тысяч долларов, сказал он. Но из этой суммы будет вычтен налог на наследство. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Ты имеешь в виду, что мне выгоднее продать мою долю вам? спросил я.

— Конечно! ответила Фэй. Иначе банк заберет почти все деньги, и ты опять останешься без цента в кармане.

Она посмотрела на Ната и добавила:

— И мы будем жить здесь вместе с Банком Америки.

— Но я не хочу ничего продавать.

— У тебя нет другого выбора, возразил мне Нат.

Я промолчал, продолжая на всякий случай улыбаться.

— Вот текущий счет из банка, объяснила Фэй. Один из счетов. Смотри на цифру! Сто пятьдесят пять! У тебя найдется половина такой суммы? Это твоя доля. Ты должен будешь оплатить ее. Неужели ты думаешь, что я возьму твои расходы на себя? После того, что ты сделал! Сволочь! Дрянь!..

В конце концов она дошла до таких грязных ругательств, что даже Натан при этом поморщился. Мы провели в бесплодных спорах около часа, а затем Фэй ушла на кухню, чтобы приготовить себе мартини. К тому времени девочки вернулись домой от подружек. Они обрадовались, увидев меня, и я поиграл с ними в «аэроплан». Фэй и Нат, хмуря злые лица, наблюдали за нами. Я услышал, как Фэй сказала:

— Он общается с моими детьми. И что я смогу сделать? Ничего!

Она швырнула сигарету в камин, но промазала, и окурок покатился по полу. Натан подошел и поднял его. Какое-то время Фэй мерила шагами гостиную, а Энтайл сидел и мрачно смотрел на свои ботинки, изредка скрещивая ноги то так, то эдак. Устав играть с девочками и отправив их смотреть телевизор, я присоединился к Нату и Фэй. Сев в большое кожаное кресло, которое любил Чарли Хьюм, я сцепил пальцы на затылке и с довольной улыбкой откинулся назад.

Фэй почти минуту молча смотрела на меня. Затем она снова сорвалась на крик:

— Вот что я скажу! Никто не заставит меня жить в одном доме с этой ослиной задницей! Я не позволю ему играть с моими детьми!

Нат промолчал. Я притворился, что не слышал ее слов.

— Пусть лучше моя половина дома вообще пропадает! продолжала Фэй. Я или продам ее, или отдам.

— Лучше продай, посоветовал Натан. Это не так уж и трудно.

— А что мне делать сейчас? спросила она. Прямо сейчас? Этой ночью? Как я буду спать, когда он здесь?

Посмотрев на Энтайла, она обиженно пожаловалась:

— Он все время следит за нами. Мы даже шевельнуться не можем. Теперь нельзя ни ванну принять, ни кусочка мяса съесть!

— Не нужно так драматизировать, сказал Натан и, встав, направился к ней.

Они вышли в патио и начали спорить о чем-то. На таком расстоянии я не слышал их слов. Чуть позже они сообщили мне о результатах разговора. Фэй и Нат решили покинуть особняк и переехать в домик, арендованный Энтайлом, тот самый, в котором он жил вместе с Гвен. На мой взгляд, отличный вариант. Но что делать с девочками? В лачугу Натана не вместилось бы четверо людей даже если учесть, что двое из них были детьми. Из его слов я понял, что там имелась только одна спальня и одна общая комната, в которой он по вечерам делал учебные задания. Плюс ванная и кухня.

Примерно в девять часов вечера они забрали девочек и увезли их с собой. Я не знал, куда они направились в мотель или в дом Натана. Я остался один в пустом особняке, и мне предстояло провести в нем долгую ночь. Когда я сменил повседневную одежду на пижаму и приготовился лечь спать, меня охватило странное чувство. Ведь я разместился в кабинете Чарли, где он проводил много времени. Теперь он умер, и его жена уехала, забрав любовника и дочерей. Кроме меня в доме не было ни души. Все прежние обитатели покинули особняк, хотя раньше упорно переносили здесь тяготы быта с момента постройки. А я кто такой? Мне стало стыдно. На самом деле я не был владельцем дома… его настоящим хозяином. Пусть по закону мне принадлежала половина здания, но сам я не считал ее своей. Таким же образом кто-то мог указать мне на кинотеатр или на автобусную станцию и сообщить, что я имею там долю собственности. Нечто похожее мне твердили с детских лет: будто я, американский гражданин, владею частью каждого моста, всех дамб и муниципальных строений.

Я мог бы неплохо жить в этом доме, но лишь короткий период времени. Он был уютным только потому, что здесь имелись все удобства и вкусная пища. Однако для обеспечения тепла мне следовало оплачивать половину счетов. Я должен был покупать себе продукты, как делал это, когда снимал комнату в Севилье. Никто не собирался жарить на углях сочное мясо и отдавать его мне за просто так.

Особняк покинули не только люди. Здесь, кроме выводка кур, больше не было живности. Куры теперь сами уходили по вечерам в свой сарайчик и спали там на насесте. Не было уток, коня и овец. И даже собаки. Трупы убитых животных увезли куда-то и, наверное, превратили в удобрения. Дом и окрестности стали безмолвными. Хотя время от времени я слышал, как перепела хлопали крыльями среди ветвей кипарисов. Они окликали друг друга звуками, похожими на клич подростков в Оклахоме, эх-хуху-ху-у. Прямо, как крик Оки.

Позже, когда я лежал на кровати в темном пустом доме, прислушиваясь к жужжанию холодильника на кухне и щелканью настенных термостатов, меня настигло понимание. Фэй, девочки и животные покинули особняк, но кто-то был рядом со мной. Чарли все еще обитал в этом доме. Он жил здесь, как прежде с того момента, как дом был построен. Я слышал жужжание его холодильника. И именно он, а не кто-то другой установил термостаты, заботясь об экономии тепла. Звуки, которые я слышал в ночи, исходили от предметов, принадлежавших ему. Он никогда не покидал это место. И я знал, что это не просто слова. Я чувствовал его присутствие точно так же, как раньше, когда он пребывал в физическом мире.

Я слышал, осязал и обонял его. Всю долгую ночь я лежал и чувствовал его присутствие. Он никуда не уходил ни на секунду. Чарли был вечен и неизменен.