Если очень долго падать, можно выбраться наверх - Ричард Фаринья

Блэкнесс, птицы и пчелы. Гардемарин Фицгор на полу туалета. Явленная Дефлорация. Дэвид Грюн объясняет третье измерение.

И все же, он был влюблен.

Любовь — утешение. Как ярмарочная панацея, что лечит симптомы, а не болезнь, она смягчала тревогу, боль и сомнения, успокаивала страх и бессонницу, разгоняла доступных демонов и даже служила мягким слабительным. Конечно, контрольные системы вернутся в прежнее состояние, едва скорость превысит звуковую. Тревога вцепится, подкравшись на шести когтистых лапах, боль завопит во всю глотку прямо во внутреннее ухо, из темноты вывалятся демоны с ядовитыми клыками, из заплесневелого буфета, шипя, поползут сомнения, бессонница прольется слезами, запор скрутит кишки. Пока же скорость оставалась под контролем, и Гноссос предпочитал держать ее там, где слышен звук собственного мотора.

Грезя на ходу, но четко ощущая, что пришло время для Явленной Дефлорации, он углубился в перелески. «Импала» давно отправилась в «Снежинку», а он брел по вздувшейся жирной грязи вдоль ручья Гарпий. В воздухе — аромат нетерпения. В ветре — звуки наркоза. Он ориентировался по невидимым дугам магнитного потока, ионизируясь больше, чем хотелось бы, и скоро вышел на болотистую, утыканную пнями площадку перед домом Блэкнессов. Несмотря на яркое солнце, земля под соснами была мрачной и сырой, а один из пней оказался не пнем, а Калвином Блэкнессом в полном лотосе. Он сидел под деревом в глубокой задумчивости, глядя в никуда и закатив зрачки внутрь погруженной в раздумья головы. В двадцати футах под ним рычал и бурлил ручей, набираясь энергии от талого снега, утаскивая с собой ветки, куски рыхлого дерна, эрозию и камни. Гноссос осторожно приблизился — он устал после долгой прогулки, ему не хотелось никого беспокоить, тем более, что Блэкнесс не реагировал. Тогда он уселся неподалеку и принялся грызть цветок. Постепенно молчание стало невыносимым.

— Калвин, — рискнул он.

Но из глубин своего транса Блэкнесс ничего не ответил. К голове его привязана веревочой небольшая круглая гирька — прижимается к бровям на месте третьего глаза. Пальцы сложены изящными дугами и овалами, ладони обращены вверх, изо рта слышится низкое мычание. Звук гармонировал с этой необычной тишиной — на такой частоте трепещут крылья тысяч насекомых. Присмотревшись, Гноссос увидел, как из древесных почек падают пчелы и осы, оглушенно валятся прямо с неба, осоловело машут крыльями, слетаясь из бесконечности измерений. Они роились и кружили, они радостно сталкивались друг с другом, плыли в модуляции собственного полета, парили в текучем танце, пока Блэкнесс не прервал его неожиданным вскриком. Они разлетелись и пропали. Два глаза неторопливо открылись.

— Нет, — сказал он, вместо овалов, складывая пальцы в круги. — Так неправильно.

Гноссос подался вперед, губы уже сложились, чтобы спросить: что? Но Калвин снова закатил глаза, и слепые белки уставились в никуда.

Появился новый звук: чириканье, щелканье перьев. Голова качнулась, стала описывать короткие дуги, и Гноссос испугался (хоть и несколько отстраненно), в своем ли старик уме. Но тут на зов неожиданно прилетели два зимородка. Они вертелись друг вокруг друга, они кружились, словно их притягивало к общему центру, трепетали, оставаясь на периферии невидимого колеса. Но прежде чем их успело затянуть в воронку, голос Калвина осекся и прервался. Птицы камнями упали в бегущий ручей, подняли тучу брызг, затем взлетели, держа в клювах сверкающих и бьющихся рыбок.

Когда их крики окончательно умолкли, а прежняя тишина установила в воздухе свой порядок, Блэкнесс медленно покачал головой и разочарованно развел руками. Похоже, у него что-то не получалось. Не решаясь пошевелиться, Гноссос ждал, когда тот заговорит.

— Нет, — сказал наконец Блэкнесс. — Кажется, бестолку. — Глаза вернулись на место, он снял со лба гирьку. Осталось овальная ямка, но она быстро разглаживалась.

— Что происходит, старик?

— Бестолку, — повторил Блэкнесс.

— Бестолку?

— Давно ты здесь сидишь?

— Не очень. Пришел перед самыми пчелами.

— А-а. — Он опустил гирьку в карман рубашки.

— Калвин?

— Гмм?

— Ты себя нормально чувствуешь?

— Что?

— С тобой все в порядке?

— В каком смысле?

— Ладно, не обращай, это я так.

Блэкнесс бросил быстрый взгляд на руки, помолчал, затем сказал:

— Не вини себя. — Он выговорил эти слова так, словно они были частью долгого и сложного разговора, тем не менее, как-то связанного с происходящим.

— А?

— За Моджо.

— Что?

— Это не твоих рук дело, Гноссос. Зло, — он на секунду запнулся, почти вздохнул, — зло, чтобы стать очевидным, не нуждается в заклинаниях. Часто оно действует само. Ты увидишь.

— Что увижу?

И снова долгая трепетная пауза.

Но добравшись до дома со швейцарскими наличниками и войдя в квартиру, Гноссос обнаружил над унитазом рыжую голову Фицгора.

На полу валялись оловянные кружки, латунные тарелки, медные охотничьи рога и девятнадцать пустых склянок. Последние совсем недавно были заполнены аспирином, «бафферином», «анацином», кофеином, мепротаном, молочком магнезии, вазелиновым маслом, парегориком, спиртом для растираний, «корисидином», жаропонижающими пилюлями «суперанахист», «пепто-бисмолом», лосьоном от ожогов, детским кремом, бромистым хинином, лаворисом, туалетной водой «Старая Пряность», лосьоном после бритья и сельдерейным тоником доктора Брауна. Фицгор успел облачиться в мундир Учебного корпуса офицеров запаса и оставить записку. Она гласила:

Как я страдаю без ее прикосновений.

Без ее милых рук в моих

ладонях. Мне остаются лишь слезы

и скрежет зубов

Воняло рвотой. Фицгор был почти без сознания.

Мгновение тупой паники.

— Что ты наделал, скотина?! — проревел Гноссос, выдергивая его голову из унитаза. — Ты сожрал все это говно?