Время прощаться - Джоди Пиколт

Мелькает свет фар, за машиной Серенити останавливается патрульный автомобиль.

— Этого еще не хватало! — вздыхает она. И велит мне: — Быстро, черт побери, садись в машину, Дженна.

Полицейский так молод, что у него еще и юношеские прыщи не сошли, и стрижка аккуратная, как газон на поле для гольфа.

— Мадам, какие-то проблемы? — интересуется он.

— Да, — отвечаю я одновременно с Серенити, которая говорит: «Нет».

— У нас все в порядке, — добавляю я.

Серенити сквозь зубы произносит:

— Милая, садись в машину.

Полицейский хмурится.

— Прошу прощения!

С громким вздохом я сажусь в «фольксваген».

— Спасибо за беспокойство, — благодарит Серенити, включает левый поворот и вливается в поток машин, который движется со скоростью десять километров в час.

— Если так ехать, пешком я бы добралась быстрее, — бормочу я.

Я роюсь в хламе, лежащем в ее машине: резинки для волос, обертки от жвачки, чеки из закусочной «Данкин доунатс». Объявление о продаже ткани фирмы «Джо-Энн», хотя, насколько я знаю, Серенити рукоделием не занимается. Половина овсяного батончика. Шестнадцать центов и долларовая банкнота.

Я рассеянно беру доллар и начинаю складывать из него слона.

Серенити наблюдает, как я складываю, придавливаю и переворачиваю бумагу.

— Где ты этому научилась?

— Мама научила.

— Ты что, семи пядей во лбу?

— Она научила меня в свое отсутствие. — Я смотрю на Серенити. — Вы удивитесь, узнав, сколь многому можно научиться у человека, который обманул твои надежды.

— Как твой синяк? — спрашивает Серенити.

Это идеальный повод сменить тему. Я едва сдерживаю смех.

— Болит.

Я беру законченного слоненка и ставлю его на приборную панель рядом с радиоприемником. Потом откидываюсь на сиденье, вытягиваю ноги. У Серенити руль обмотан чем-то синим и пушистым и напоминает чудище, с зеркала заднего вида свисает вычурный крест. Кажется, нет двух более несовместимых вещей, и я думаю: неужели человек может так крепко держаться за убеждения, которые на первый взгляд кажутся взаимоисключающими?

Неужели отец с матерью оба виноваты в том, что случилось десять лет назад?

Неужели мама оставила меня, но до сих пор продолжает любить?

Я смотрю на Серенити, на ее пронзительно розовые волосы, на слишком узкий леопардовый жакет, в котором она похожа на сосиску. Она напевает песню Ники Миная, но перевирает слова, и даже радио выключено. Над такими, как она, легко смеяться, но мне нравится, что она не извиняется за себя: даже когда ругается в моем присутствии, даже когда люди в лифте таращатся на ее макияж (который я бы назвала «гейша-клоун») и даже тогда — и это попрошу отметить! — когда она совершила колоссальную ошибку, которая стоила ей карьеры. Может быть, она и не очень счастлива, но обязательно будет. О себе я такого сказать не могу.

— Можно вопрос? — спрашиваю я.

— Конечно, милая.

— В чем смысл жизни?

— Господи, девочка! Это не вопрос, это философия. А вопрос вот какой: «Эй, Серенити, не могли бы мы заехать в «Макдоналдс»?»

Я так просто не сдамся. Человек, который постоянно общается с духами, не может просто болтать о погоде и бейсболе.

— Неужели вы никогда не спрашивали?

Она вздыхает.

— Дезмон и Люсинда, мои духи-проводники, говорили, что Вселенная хочет от нас только две вещи: чтобы мы намеренно не причиняли вреда ни себе, ни другому и были счастливы. Они уверяли, что люди все намеренно усложняют. Я считала, что они кормят меня сказочкой, — я хочу сказать, что должно же быть что-то еще. Но даже если есть, наверное, мне пока еще рано это знать.

— А если смысл моей жизни в том, чтобы узнать, что случилось с ней? — спрашиваю я. — Если это единственное, что может сделать меня счастливой?

— Ты в этом уверена?

Я не хочу отвечать, поэтому включаю радио. Мы уже подъезжаем к окрестностям городка, Серенити высаживает меня в том месте, где я оставила велосипед.

— Дженна, хочешь есть? Сейчас возьмем что-нибудь в китайском ресторанчике.

— Спасибо, нет, — отвечаю я. — Меня бабушка ждет.

Я жду, пока Серенити уедет, чтобы она не видела, что я иду не домой.

Полчаса уходит на то, чтобы доехать на велосипеде до заповедника, и еще двадцать — чтобы пробраться через заросли к месту, где растут лиловые грибы. У меня дергается щека, когда я ложусь в густую траву и прислушиваюсь к пению ветра в ветвях над головой. Сейчас подходящее время — на стыке дня и ночи.

На какое-то время я уснула. Когда я просыпаюсь, уже темно, а на велосипеде нет фары, и, скорее всего, мне влетит за то, что я не явилась к ужину. Но это стоит того, потому что мне приснилась мама.

Во сне я была еще маленькой, ходила в садик. Мама настояла на том, чтобы я ходила туда, потому что считала неправильным, что трехлетий ребенок общается только со взрослыми учеными и стадом слонов. Мы с группой ходили в заповедник познакомиться с Морой, и после экскурсии дети нарисовали животных странной формы. Эти рисунки привели воспитателей в восторг, хотя имели весьма отдаленное сходство с оригиналом: «Какая красота! Какой творческий подход — нарисовать два хобота! Отлично!» Мой рисунок был не только точным, но и очень подробным: я нарисовала углубление в ухе Моры, как делала мама, когда рисовала слонов, и курчавые волосы на хвосте, хотя остальные дети в группе даже не заметили, что они там есть. Я точно знала, сколько ногтей на каждой ноге у слонихи (три на задней и четыре на передней). Мои воспитательницы, мисс Кейт и мисс Харриет, сказали, что я маленький Одюбон, но тогда я понятия не имела, кто это такой.

Во всем остальном я оставалась для них загадкой. Телевизор я не смотрела, поэтому понятия не имела, кто такие «Вигглз». Не различала принцесс Диснея. Чаще всего воспитатели посмеивались над пробелами в моем воспитании — я хочу сказать, что это был всего лишь садик, а не тест на проверку академических способностей. Но однажды перед каким-то праздником нам выдали листы красивой белой бумаги и попросили нарисовать свою семью. Потом мы собирались сделать для рисунка рамку из макарон, сбрызнуть ее золотой краской и завернуть в бумагу — такой подарок родителям.

Остальные дети тут же бросились рисовать. Семьи у всех были разные. Логан жил с одной мамой. У Ясмин было два папы. У Слая был младший братик и еще два старших брата, но от другой мамы. Были братья и сестры разного степени родства, но совершенно очевидно, что если в семье и был кто-то, кроме родителей, то это были дети.

Я же нарисовала себя и пятерых родителей.

Вот папа в очках. Мама с огненно-рыжим хвостом. Гидеон, Грейс и Невви — все в шортах цвета хаки и красных футболках поло, униформа смотрителей заповедника.