Дочь Рейха - Луиза Фейн

Я знаю, нашим встречам надо положить конец. В тот день, когда мы ходили в зоопарк, я проявила слабость. Надо было сделать это еще тогда, теперь все куда труднее. Но каждый раз, когда мне удается улизнуть из дому для встречи с тобой, я трясусь от страха, как бы нас не увидели. Во второй раз Томас меня не пощадит. А он теперь заходит за мной регулярно, раз в месяц, а то и чаще, пригласить меня в кино или на прогулку. Иногда под каким-нибудь предлогом я отказываюсь, но чаще соглашаюсь. Ради тебя. Хорошо еще, что смены у него длинные, а выходных мало. Вальтер, до чего же я боюсь, что нас опять кто-нибудь увидит. Хотя сегодня на улице была такая благодать: тепло, солнечно, деревья в цвету. Мама и папа поехали на день рождения к мэру Шульцу, а мы, воспользовавшись этим, отправились на трамвае в Ауэнвальд, лес под Лейпцигом, где могли не опасаться встретить никого из тех, кого мы знаем. Ты сказал мне, что любишь меня и хотел бы всю жизнь провести со мной вместе. Потом мы целовались. Я могу целоваться с тобой весь день, мне это никогда не надоедает. Но как же от этой сладкой горечи ноет сердце!

Я открываю платяной шкаф, приподнимаю отошедшую фанерку на днище и прячу туда дневник: здесь надежнее, чем под матрасом. Вернув фанерку на место, я прикрываю ее стопкой постельного белья и одеял. Вечер еще только начался, и мама с папой еще не вернулись: видимо, обед с шампанским по случаю дня рождения мэра затянулся.

В дневной гостиной я нахожу «Ляйпцигер» и бегло просматриваю колонку новостей. Там то же, что и во всех газетах страны: реляции о нулевой безработице в Германии и об индустриальных успехах страны.

Я просматриваю редакторскую статью и папину еженедельную колонку «Крестовый поход за моральную чистоту». Пишут об аресте «асоциальных типов», виновных в самом гнусном моральном разложении. Я вспоминаю, как папа говорил о том, что их ждет Бухенвальд, концлагерь. Это слово редко звучит в нашем доме. Люди вообще предпочитают помалкивать о лагерях, а если говорят, то шепотом, точно боятся, что, если заговорят о них вслух, то сами там и окажутся. Лагеря строят в далеких малолюдных уголках. И это прибавляет им таинственности, а заодно усиливает страх.

Папа заявляет, что жуткие слухи – это заведомая ложь, которую распространяют иностранные газ еты. Истории, якобы рассказанные бывшими узниками, которым удалось бежать, на самом деле выдумывают сами журналисты. «Враждебная пропаганда, – говорит отец, – и главная ее цель – раздуть ненависть к германскому народу». И все-таки я сомневаюсь… Вспоминаю отца Томаса, и мне становится страшно. Не может быть, чтобы в этих ужасных слухах была хотя бы доля правды. Но после наших разговоров с Вальтером я ни в чем уже не уверена.

Я швыряю газету на стол. Вдруг мне вспоминается, как пару лет назад папа водил нас с Карлом в издательство «Ляйпцигера». Он хотел, чтобы Карл ощутил магию этого места, чтобы в нем проснулось желание в один прекрасный день встать во главе всего этого. Мы наблюдали сутолоку в комнате репортеров, где постоянно звонил телефон, журналисты то и дело вбегали и выбегали, ссорились, кричали друг на друга. Папа объяснял нам, что время подготовки номера всегда ограниченно, и потому статьи и иллюстрации к ним готовятся в страшной спешке. В типографии мы видели, как работают огромные печатные прессы, как наборщики вставляют металлические буквы в рамки, и слово за словом, строчка за строчкой, страница за страницей из-под их рук выходит номер газеты. Наблюдая, как мечутся люди, как они спешат, работают в тесноте, в грязи, в духоте, в помещении, пропахшем напряжением и потом, мы спросили тогда у папы: зачем это все, если в газете просматривают только заголовки?

От наших слов папа пришел в ужас.

– Это, – с жаром сказал он нам, – самое могущественное оружие. Вот этими словами, напечатанными на простой бумаге, мы формируем нацию. Нет такой вещи, как новости сами по себе. Новости – это власть, упакованная в сообщение, преподнесенное, рассказанное и пересказанное определенным образом. Вот эта газета, – его глаза зажглись гордостью, – дает мне власть вкладывать в головы людей то, что я хочу, и так, как мне этого хочется. Разве вы не понимаете, какое превосходство над ними это дает мне, какую силу?