Человеческий панк - Джон Кинг

Я не спорю, тут всё логично, только упущено множество других причин. Они забыли, что случилось со Смайлзом в детстве, как однажды он вернулся из школы, искал что-нибудь поесть, позвал маму, а её не было, он поднялся наверх и нашёл её в ванне без одежды, и кровь уже вытекла из её вен. Каково такое увидеть в восемь лет? Но я ничего не говорю. Меня не было три года, я только приехал, и они думают, что я просто закрывал на всё глаза. Я чужой, надо следить за своими словами, заново найти своё место и заработать право высказывать своё мнение. Я не могу начать читать проповеди, едва сойдя с поезда. Они ничего такого не говорят, наверное, даже не думали об этом, но я знаю, что всё именно так, может быть, для меня это даже более важно, чем для них. Наши разногласия пока забыты, но в любой момент могут вспыхнуть снова. Сейчас нас объединил Смайлз. Я понимаю, что все работают в одном направлении, пытаются разобраться, как же так вышло.

— Повторим? — спрашивает Дэйв.

Я улыбаюсь и извлекаю из этой паузы всё возможное.

— Молодец, хороший мальчик. Он идёт к бару и застревает там.

Крис сосредоточивается и вступает вместо него, придвигаясь ко столу и понижая голос.

— Этого Уэллса надо наказать за то, что он сделал. Оглядывается направо-налево.

— Я знаю, что Тони разобрался с ним и сломал ему ногу, но это не то. Он убил нашего друга, а ему за это — ничего. Ушёл себе спокойно.

Когда ты молод и тебя что-то разозлило, всегда делаешь глупости. Если бы вы поймали Уэллса и спросили его, хотел ли он, чтобы я или Смайлз остапся под водой, лежал в коме, получил повреждение мозга, свихнулся, и всё остальное, он сказал бы — нет. Кто угодно сказал бы нет. Подумайте о том, что сделало со Смайлзом самоубийство матери и побои отца. Разве нужно теперь кого-то обвинять? Смайлз мёртв, всё. Нужно мыслить рационально, рассматривать всё с разных сторон. Месть — это не выход.

Только вот Дэйв и Крис не в настроении мыслить рационально. После трёх лет не так легко привыкнуть к ним заново. Я работал в баре, мне надоело, трахнул пару тёлок, съездил в Тайвань и Японию, ещё пару, уехал в Манилу, потом за город, через рисовые поля — к океану, сел на солнце, а девочки-массажистки натирали мне спину кокосовым маслом. Большая часть моего времени принадлежала мне, на общение с другими уходили считанные часы. С одной стороны — это ужасно, с другой — так яснее чувствуешь переход, заново возникающее чувство общности, когда возвращаешься к своим.

Теперь я — звено в цепи, а не бродяга, который ругает дешёвое китайское пиво, выпендривается за столом, нарочно показывает свои деньги, когда заказывает добавку. Дома я просто человек из толпы, сижу себе в пабе с кружкой пива. Я вспоминаю бары в Гонконге, глубокие тени и тусклое освещение, запах испаряющегося пота приехавших на одну ночь европейцев, которые выстроились вдоль стойки, заигрывая с девушками в соблазнительной одежде, все эти финансисты и бизнесмены, останавливающиеся тут по пути в филиппинские бордели.

Здесь всё по-другому. Здесь, в этом пабе, с кружкой пива в руке. Здесь моя страна, мой мир, и некоторые вещи известны заранее. Уэллс заставит нас быть вместе. Это легко понять. Как часть группы чувствуешь себя лучше, пусть даже группа маленькая и изолированная. В каждом из нас есть немного от мученика. Левые ненавидят правых, правые ненавидят левых, и все терпеть не могут анархистов, которые заявляют, что у них нет лидера и нет символов, но гордятся тем, что у них есть имя.

— Пожалуйста. Славное английское пиво. Наслаждайся. Дэйв ставит передо мной кружку. Отпиваю, получаю удовольствие от алкоголя. Меня затягивает. Чувство товарищества, которое появляется, когда мы вместе, тёплый паб, выпивка, после которой делаешь вещи, о которых обычно жалеешь на следующее утро, когда просыпаешься с фонарём под глазом или в вытрезвителе. Камеры набиты парнями, которые не смогли вовремя остановиться, так что их просто уволокли.

— Значит, мы накажем Уэллса один раз и за всё сразу. Войдем прямо через парадную дверь и убьём суку. Или хотя бы переломаем ему всё. Что скажете?

А что тут сказать. Это говорит выпивка, так что смысл тут искать бесполезно. Смайлз был не такой, ему не понравилась бы кровь на руках. Даже если наказывать его, нельзя ломиться в дом. Кончится тем, что их загребут. И упекут, как Смайлза. Я и так покалечил слишком много людей. Мне нужно время, чтобы найти себя заново. Смайлз уже давно мёртв. Я киваю, но не отвечаю, ухожу от темы, отделываюсь общими репликами и булькаю пивом, мы остаёмся до закрытия, Дэйв расталкивает Криса. Выходим из паба, Крис забирается в машину, голос Дэйва звенит в ночном воздухе.

— Я переломаю ему суставы. Отделаю его как следует. Он говорит чушь, это его злость смешивается с горем, а он пытается найти какой-то смысл в том, в чём его быть не может. Крис сидит за рулём, Дэйв открывает заднюю дверь. Я смотрю на сиденье — хорошая возможность отъехать на пару миль, вытащить Уэллса на дорогу и избить его до смерти. Так и хочется это сделать, я еле сдерживаюсь, но все-таки нахожу в себе силы отказаться. Кроме прочего, я ещё очень устал от переезда. Если они собираются убивать Уэллса, надо делать это на трезвую голову. Да ну это всё на хуй. Дурная идея. Надо признаться себе. Это могло произойти с кем угодно, может быть, дело в его отце, а может, в наследственности, в каких-то генах. Легко делать первое, что придёт в голову. Завалиться с толпой и найти, на ком сорвать злость. На время станет получше, скажем, до завтра, но Смайлза всё равно не вернуть. Вот что важно. Смайлз не хотел бы, чтобы из-за него мы отправились бить кого-нибудь. Он не любил насилия. Я говорю Дэйву забыть про всё, потому что всё уже в прошлом.

— Трус, — фыркает Дэйв. — Ты просто боишься.

Я знаю, что не боюсь. Просто это неправильно. Я отворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ты говнюк, кидаешь своих друзей, съебываешься неизвестно куда.

Я разворачиваюсь назад, так что между нами остаётся около фута, отвожу к поясу сжатый кулак, готовый впечатать костяшки ему в лицо. Один удар — и я сломаю ему нос, испачкаю рубашку кровью. Я отклоняюсь назад, Дэйв делает замах. Я отступаю в сторону, он пролетает мимо, цепляю его за ногу, так что он валится на землю. Внутри вскипает ненависть, но я сдерживаюсь. Честность всегда наказуема, но, кажется, на этот раз мне удалось выпутаться, я отворачиваюсь и ухожу. Сзади орёт Дэйв, как всегда, несёт всякий бред без связи и смысла. Лучше я буду один, буду сам принимать решения. Так всегда было и так всегда будет. Сейчас я чувствую, что победил.

Я останавливаюсь купить картошки, злость медленно утихает, пока я смотрю, как она жарится. Парочка рядом спорит, брать пирог с рыбой или рыбу. Они навеселе, поэтому путаются, и смеются, когда в голове у них проясняется, и они понимают, о чём спорили. Им приносят один пирог и одну порцию рыбного филе. Женщина кладёт голову мужчине на плечо. Я подхожу к двери и смотрю наружу. Начинается дождь, быстро собираются лужи. Картошка готова, я забираю её, посыпаю солью, выхожу под дождь и иду домой. Вкус у неё дерьмовый, но я всё равно ем. Дэйв идиот, ну и пошёл он. И Крис тоже. Все они мудаки, не способные измениться. Я думаю, нашим отношениям пришёл конец. Я знал этих людей, но теперь они — часть прошлого. Я уже взрослый, правда, без денег и без работы, но зато у меня есть возможности. Эти двое мне не нужны. Больше между нами нет ничего общего. Совсем ничего.