Столкновение с бабочкой - Юрий Арабов

Через две недели председатель Уральского совета Белобородов поставил вопрос о расстреле видных рево-люционеров-подпольщиков, ссылаясь на распоряжение из Петрограда.

Было 12 ноября 1918 года, в стекло Волжско-Камского банка била ледяная крупа первого снега.

В накуренной комнате висело угрюмое молчание.

– Кто сделает? – спросил Юровский, нарушив его первым.

– Должен комендант, – сказал Белобородов, взглянув на Авдеева.

– Я с себя полномочия слагаю, – твердо ответил Александр Дмитриевич.

– Тогда сдавай партбилет.

– Ставь вопрос на голосование; если товарищи согласуют, тогда и сдам.

– Не надо ставить, – снова вылез вперед Яков Михайлович. – Сашка простужен, и оттого голова у него оборудована под туман. Давайте сразу по главному вопросу.

– Кто за то, чтобы наших верных товарищей… – здесь Белобородов запнулся, хотел сказать «революционеров», но не смог, – …контрреволюционеров… подвергнуть исключительной мере?

Нехотя поднялось вверх несколько рук из президиума – Дидковский, Голощекин, Толмачев…

– А ты? – спросил председатель у Авдеева.

– Решительно возражаю, – ответил бывший комендант Ипатьевского дома. – Без суда… по одной указке из центра… что это такое?

– Тогда вон отсюдова! – указал ему на дверь Белобородов.

– Ухожу. И своих товарищей из охраны забираю. Нельзя отравлять сознание людей бессудной расправой.

Авдеев поднялся, затушил махорку о собственную ладонь и, высыпав остатки в стакан председателю, вышел в коридор.

Он умрет в 1947 году от туберкулеза, сделав то, что не позволяла его физиология, – усыновив мальчика-сироту из Казахстана и поставив его на ноги…

Белобородов вылил свой испорченный кипяток в засохший цветок на окне.

– А ты почему не голосовал? – спросил он у Юровского.

– Я воздержался. Сами должны понять почему, – ответил Яков Михайлович ледяным тоном.

Председатель тяжело вздохнул. Он слышал местную легенду о дружбе двух Михайловичей, которая теперь перечеркивала Юровскому дальнейшую партийную перспективу.

– Может, ты на себя возьмешь? – спросил он у Дидковского.

– У меня – гланды, – напомнил тот.

– А ты?..

– Зачем на других сваливать? – заметил Толмачев, к которому был обращен последний вопрос. – Кто здесь главный, тот и примет эту кровь на себя.

– Я не могу, – сказал Белобородов. – Субординация. Что наверху скажут? Что в Уральском совете не нашлось никого, кроме председателя, чтобы поставить точку? Может, на Урале вообще нет коммунистов, кроме меня?

– Может быть, – согласился Юровский. – Но мы должны понять целесообразность этой меры. А потом уже решать, кто поставит точку.

– В партии – заговор, – пробормотал Белобородов, тяжело дыша. – И она находится на грани. Эти лица причастны к насильственной немощи Ильича, и на этот счет скоро придет письменное разъяснение.

– Предлагаю отложить, – сказал Юровский, – до срочного письма.

– Нет, – отрезал Белобородов. – Они торопят, и я здесь все покрываю.

– Пусть Яшка и стрельнет, – предложил Голощекин, пуская дым кольцами.

– Как это ты себе представляешь? – иронично спросил у него Юровский. – Что я одним маузером перебью десять человек?

– Это сделает отряд, который ты сформируешь.

– Еще хуже. Будут свидетели, которые расскажут, как мы распорядились. А если всех реабилитируют через сто лет? А то, гляди, и канонизируют чохом?

– Нужно брать в отряд таких, которые не расскажут, – произнес Голощекин.

– Немых?

– Тех, которые по-русски ни бельмеса…

Здесь Белобородов подошел к члену президиума Голощекину и страстно поцеловал его в лоб.

– Австро-венгры! – страшно прошептал председатель. – Есть такие!..

Он имел в виду венгерских военнопленных, которые находились близ города на поселении и, не выучив русского языка, на всякий случай вступили в партию большевиков.

– Будешь с австро-венграми?!

– Ну, я не знаю… – пробормотал Юровский лениво. – Нужно раскинуть умом. Ты меня не торопи.

А чего тут раскидывать? – подумал он. – Если Свердлов – враг, то и все друзья его будут во врагах. Тут-то мне и каюк. Это у нас быстро. Глазом моргнут, и меня исчезнут.

– Проголосуем, – поторопил председатель. – Кто за то, чтобы сделать Юровского Якова Михайловича комендантом дома особого назначения с возложением на него секретного вопроса?..

В воздух поднялись руки присутствующих. Бывший часовщик наклонил голову к коленям, изображая тоску. Но внутри себя он был доволен. Второй вариант, гарантировавший безопасность, сработал как механические часы первого класса точности.

…Вечером того же холодного дня он подошел к бараку, в котором жили военнопленные.

Открыв дверь и встав на пороге, выкрикнул по бумажке:

– Лайонс Горват, Анзелм Фишер, Изидор Эдельштейн, Эмил Фекете, Виктор Гринфелд, Имре Надь, Верхаш Андреш!..

В бараке висел горячий туман. В большом чане, поставленном на металлическую буржуйку, кипятили белье, и голый по пояс венгр с татуировкой розы на левом плече размешивал белье деревянной палкой.

– Чего тебе? – спросил у Юровского голос без акцента.

Яков Михайлович удивился. Ему сказали, что военнопленные не говорят по-русски, а здесь одна фраза на родном языке смешала карты и произвела вместо подкидного дурака сложный европейский покер.

Перед ним стоял седоволосый сухой человек с томиком Гейне, открытым на середине.