Ногти - Михаил Елизаров

— Я ухожу.

От наступившей тишины дрожало сердце, я шагнул к двери. И чуть не умер, когда голос Фройляйн позвал меня:

— Если ты уйдешь, я отравлюсь.

Я захлебнулся новою надеждою, взмолился:

— Отравись, прошу, так будет лучше всем, тебе же ничего не стоит, — и похолодел от страха — передумает. Проще простого уговорами спугнуть истерику, а вместе с нею желанье ядовитой смерти. — Ведь не отравишься, — сказал я, осторожно интригуя, — слаба, кишка тонка, не вышла рылом, не по сеньке шапка…

Фройляйн ломко выговорила:

— Ты. Хочешь. Чтоб. Я. Умерла?

Я сдержанно кивнул с видом: мол, знаем вашего брата — все равно обманете.

— Нет, нет, что я слышу? — проорала Фройляйн, тревожа мирно спящий до антракта зал, упали номерки, в партере кашлянул туберкулезник, заразил соседей, тонко всхлипнул армянский мальчик и захрипел, удушенный злодейкой матерью: «Рустамчик, сиди тихо», — сраный МХАТ. — Неужели мой любимый хочет, чтоб я умерла! — Она зашелестела кульком с лекарствами.

О, если бы я мог ей подсказать медикамент! Напоминало игру в лото.

Фройляйн вытащила белый бочонок, номер «нош-па» — сожри его! Не подошел. Я отвернулся, доносился треск фольги на упаковках. Как она глотала таблетки судорожным пересохшим горлом — вот, собачья жизнь, перед смертью стакан воды никто не принесет. Фройляйн решила, что приняла достаточно, и посмотрела на меня потусторонним взглядом. Приблизился, она слабеющей рукой швырнула мне пустые упаковки — свершилось. Я рассмотрел бумажный домик смерти. Фройляйн травилась глюконатом кальция.

Я потащил ее спасать, развел в трех литрах марганцовку, Фройляйн слабо сопротивлялась, я с ненавистью говорил:

— Пей ради нашей любви, — она давилась марганцовкой, рыгала фиолетовой бурдой и глюконатом, повторяя: — Люблю тебя.

Блевотиной она не откупилась.

Я позвонил Альбине:

— Дай мне, пожалуйста, Алешин телефон.

— Не дам, — сказала добрая Альбина, — он набьет ей морду.

— А меня тебе не жалко? Она беременна, и неизвестно от кого, нам нужно разобраться.

— Какой кошмар, записывай…

Я вызвонил Алешу. Бедный Соперник не сразу понял, кто я: «Ты не представляешь, на чем Она вертелась, мой не верящий Соперник!» Алеша согласился встретиться.

Изможденный в собственном соку, в джинсовом саване, он не опоздал, я взял его под локоть и повел вдоль парковой аллеи. Я посыпал дорогу толчеными подробностями, он слушал, слушал, как Фройляйн поедала с моей ладони, потом сказал:

— Подумать только, я ей верил, — и ни упрека, ни слезы, ни крика. Он шел, как ангел, легкими шагами, изредка вправляя суставы моему рассказу. Я хватался за голову, покрываясь холодной злобой.

Они, Алеша с Фройляйн, никогда не расставались, она лгала мне — вот что я узнал — всегда лгала. Я угощался лишь огрызком торта.

— Ты такой обманутый, Алеша, — я мягко ворошил ему загривок, — ты, наверное, теперь и не захочешь встречаться с ней, разве можно простить ее?

— Подумаю, возможно, и прощу.

— Так нельзя, Алеша! Сколько раз тебя обманывали, сосчитай: Будякин, я и Крысолов — три человека!

— Прибавь еще двоих.

— Ушам не верю, пятеро? Алеша, как ты это терпишь?!

Он удивлялся худенькими плечиками:

— Сам не понимаю…

Я предложил:

— Давай, Алеша, бросим ее вместе, придем вдвоем домой к ней и хором скажем: «Попалась, блядь!»

Он согласился с подозрительной поспешностью:

— Ловко придумано. Придем и скажем! А потом уйдем.

Я видел его насквозь. Хитрое крестьянство жаждало, чтоб я исчез, а оно вернулось и без помех прощало. Я дал ему на размышления два дня.

Мы встретились в метро. Он изменился: стал вызывающ, дерзок. Сорок восемь часов потребовалось Фройляйн, чтобы как следует удобрить нечерноземный мозг суперфосфатом. Глупый овощ полностью ей подчинился.

Он мне грубил:

— Ты плохой актер, — делал вид, что раскусил мою игру, дескать, он имел беседу и знает правду. Жертва пестицида оказывалась форменным предателем.

Я больше не жалел Алешу, вздохнул:

— Ах, вот ты как заговорил, ну ладно. — Дурака придется немного проучить.

Мы остановились у подъезда Фройляйн. Я сказал:

— Стой здесь и жди.

Я поднялся к ней, напился чаю, расстегнул штаны, и Фройляйн в молчаливом жанре отработала двухдневную разлуку.

Тогда сказал:

— Внизу стоит Алеша. Может, пригласим?

Фройляйн справилась с волненьем:

— Не нужно. Спустимся к нему.

— Зачем пришел? — она спросила Алешу.

Я понял по его глазам, что это был стилет промеж лопаток. Он вяло помертвел.

— Я же говорила, что не люблю тебя, — с изяществом завзятого факира она вогнала новый колющий предмет.

Он беспомощно хватал губами воздух, я назидательно кивал: «И поделом».

— А еще вчера любила, даже очень, — вдруг очнулся Алеша, — ты расскажи ему, как мы с тобой вчера, два раза в институте.

— Какая низость! Не подозревала, что ты способен на такую ложь!

Алеша поднял руку для креста и соляной щепотью клюнул себя в лоб, и в пуп, и под ключицы:

— Клянусь, что правда!

— Ложь! — сказала Фройляйн.

— Поклянись здоровьем, — попросил Алеша.

— Клянусь! — сказала Фройляйн.

— Хана здоровью!

Я подытожил:

— Все ясно, ступай домой, Алеша.

— Не пойду, пускай она вернет мои кассеты!

Мы втроем поднялись к Фройляйн. Алеша бегал по квартире и отслеживал повсюду свои вещи. Из разных комнат они привычно переругивались, как бывшие супруги. Я пытался забавляться ситуацией, но забава с каждой минутой становилась болезненней и горше.

— Может, выпьем кофе?

Фройляйн громыхнула на кухне чайником. Мы уселись за стол. Фройляйн и Алеша, друг напротив друга, поочередно обменивались разрывными выстрелами.

— Я с тобой общалась только потому, что нужно было выкопать картошку!

— И трахалась со мной поэтому?!

— Я же должна была как-то с тобой расплачиваться! — сказала уже не Фройляйн, а Немецкая Проститутка.

И я упал, сраженный насмерть бесстыжим рикошетом.

Мы допили кофе. Я деликатно выставил Алешу, сказал с намеком:

— Ты нам мешаешь.

Он ворчал в прихожей, цеплялся за половики и норовил остаться.