Я была первой - Катрин Панколь

Я отрицательно качаю головой.

Ты уже неделю не даешь о себе знать.

Я начинаю волноваться, снова общаюсь с твоим автоответчиком, записываю: «Куку! Не забывай, что я существую. Я все время о тебе думаю и скучаю сильно-сильно-сильно».

Ты не перезвонил. Я безвылазно сижу дома, нику­да не хожу, работаю как проклятая. Я снова обрела чувство слова, мне самой нравится как я пишу. Ка­жется, эта книга зародилась в глубинах моей души, и теперь все самое сокровенное нетерпеливо выплески­вается на бумагу. Передо мной проносится мое детст­во. Я вспоминаю себя маленькой девочкой, скрытной и молчаливой. Главное – выговориться. Чем упорнее мы молчим, тем беззащитнее становимся.

Я пишу, чтобы выговориться.

Я напрягаю слух, чтобы не пропустить звонка.

Я начинаю беспокоиться, не хочу, чтобы это пре­вратилось в дурацкое соревнование: кто позвонит первым, тот и проиграл! Тише едешь – дальше будешь! Это не про меня.

Я проверяю правильно ли лежит трубка, вклю­чен ли автоответчик. Я смотрю в зеркало, чтобы удостовериться, что я по-прежнему красива.

Я наблюдаю за голубем на черепичной крыше. Он все еще выглядит слабым, сидит, свернувшись комочком, склонив голову на крыло.

Интересно, голуби спят?

Я накрошила хлеба, положила капельку мяса.

Интересно, что едят голуби?

Я наливаю в чашку немного молока, вылезаю в окно, осторожно ползу по скату крыши и ставлю еду за водосточной трубой.

Я ложусь рядом с голубем и смотрю на него.

Он весь какой-то ободранный, несчастная, изму­ченная птица.

Он не шевелится, не пытается улететь. Он сидит как вкопанный на своей крыше, должно быть, под­цепил тяжелую болезнь, пострадал в голубиной склоке или просто состарился.

Интересно, у голубей бывает жар?

Моя мать не дает о себе знать.

Мой брат не дает о себе знать.

Изваяние тоже молчит…

Сегодня утром мой голубь воспрял духом. Я ви­дела как он добрался до чашки с молоком и опус­тил туда клюв, глотнул раз, и другой, и третий. По­том он поклевал хлеба и пристроился чуть поодаль, на водосточной трубе. Его серое оперение сливается с черепицей – таков голубиный камуфляж.

Он трется глазом о крыло. Глаз у него весь красный и опухший.

Интересно, бывают ли глазные капли для голубей?

Я продолжаю писать, работаю с утра до вечера. Всю ночь просиживаю в пижаме за письменным сто­лом. Я ем то, что осталось в холодильнике: старый сыр, йогурты, тараму, сурими. Стол завален листами бумаги, и мне это по душе. Я пишу нашу историю, нашу прекрасную историю любви.

Когда мы снова встретимся, я подарю эту историю ему.

По крайней мере, любовная передышка позволи­ла мне хорошо поработать. Если он будет продол­жать в том же духе, если он в самое ближайшее вре­мя не даст о себе знать, я скоро закончу.

Я не выхожу из дома: боюсь пропустить его звонок.

Он подвергает меня серьезному испытанию, хо­чет показать, что он – хозяин ситуации.

А между тем, я уже дважды оставляла ему сооб­щения, сообщения нежные, любовные.

Может быть, он решил перезвонить только после третьего.

Завтра я позвоню опять…

Я узнала это от Шарли.

Она начала издалека.

Ей было неловко, как-никак – принесла подруге дурную весть.

Она сказала:

– Я думаю, тебе лучше об этом знать: он встреча­ется с другой.

Я не сразу поняла.

– О ком ты? – спросила я, пытаясь припомнить как звали ее последнее увлечение, того мужчину из Миннесоты, который по первому слову садился в Боинг и мчался в Париж, чтобы обнять ее.

– Так вы же расстались… Что в этом странного?

– Ты не поняла… Он здесь не причем. Между на­ми все кончено, я ни с кем сейчас не встречаюсь.

– Тогда о ком ты говоришь?

У меня пред глазами проходит вся наша колдов­ская шайка, но кажется, все они в данный момент не у дел. Шарли, Валери, Аннушка, Кристина… Вряд ли Симон ее бросил! Цикламены ведут малоподвижный образ жизни.

Мне вдруг становится смешно. Дожили, уже и цикламенам нельзя доверять! Цикламены пускают­ся в бега!

– Перестань, прошу тебя, – восклицает Шарли, сжатыми кулаками упираясь в стол, – не усложняй мне жизнь! Я колебалась, стоит ли тебе говорить, не находила в себе сил! Знаешь как непросто мне это сделать!

Она смотрит на меня умоляюще, и я вдруг пони­маю, что она говорит серьезно, что действительно что-то случилось.

Я по-прежнему не понимаю, кого она имеет в виду. Я перебираю в памяти имена.

– Не могу угадать… Ну говори, клянусь сохра­нить это в тайне!

– Ладно… Придется изложить прямым текстом…

Она перевела дыхание и посмотрела на меня с та­кой нежностью, с такой любовью, с таким живым беспокойством, что меня как молнией пронзило.

Я закричала: «Нет!». Закричала громко-громко. Нет! Этого не может быть! Удар оказался таким жестоким, что я покачнулась на стуле и уткнулась головой в пла­стиковый столик кафе. Я была ранена в самое сердце. Я простонала: «Нет, нет, нет», потом поднялась, изо всех сил сжала голову руками, плотно закрыла глаза, не же­лая ничего видеть, ничего слышать.

Она взяла меня за руку и тихо продолжила свой рассказ:

– Я стояла в очереди в кино и вдруг услышала по­зади себя громкий, властный мужской голос. Он рассуждал о фильме, на который я хотела попасть. Он смотрел его раньше и теперь привел девушку. Я слушала все, что он ей говорил. Он показался мне таким уверенным, таким образованным. Он прово­дил параллели с американским кинематографом, с фильмами об искусстве, с некоммерческим кино. Его голос завораживал. Я мысленно представила се­бе этого загадочного мужчину, и мне захотелось на него взглянуть. Я обернулась и увидела его. Его… С ним была девушка, блондинка, совсем молоденькая, с хвостиком на затылке. Он обнимал ее за шею. Ког­да я обернулась, он меня не заметил, потому что как раз в этот момент целовал ее.

– В губы?

– В губы. И уверяю тебя, он был не с сестрой и не с подругой детства. Я быстро отвернулась. Он меня не узнал. В конце концов, мы виделись с ним лишь однажды, у тебя, и совсем недолго. Он наверняка меня не запомнил, зато я его запомнила прекрасно, будто сфотографировала.

– Ты уверена? – несколько раз переспрашиваю я в состоянии полного отупения.

– На все сто… Я специально пропустила их впе­ред, села за ними и весь вечер наблюдала, так что можешь не спрашивать, о чем был фильм: я ничего не помню. Он что-то ей шептал, обнимал, целовал взасос. Она льнула к нему. Было заметно, что она очень влюблена…